– Неделю назад, отец мой.
– И каков твой грех, дитя мое? Каждый раз она исповедовалась в одном-единственном грехе. Всегда - в одном и том же. Она понимала, что за ней водились и другие - иногда разговаривала слишком резко, завидовала женщинам, чьи мужья были ласковы с ними - но ничто не могло сравниться с этим единственным тяжким грехом.
– Мое сердце полно ненависти, отец. Раньше священник старался узнать у нее причины этой ненависти, имя объекта оной, но Энджелина всегда отказывалась отвечать. Она не хотела, чтобы кто-нибудь, пусть даже и служитель Божий, узнал об этом. И отец Джон больше не пытался расспрашивать ее. Он всегда отпускал ей грехи, что слегка удивляло Энджелину. Она думала, что после того, как она постоянно признается в одном и том же, священник усомнится в ее искренности, но он ничего не говорил. Может, он чувствовал, что у нее на сердце. На каждой исповеди она раскаивалась в своем грехе, клялась не допускать ненависть в свою душу, но он снова касался ее, и решимость Энджелины таяла…
Знает ли отец Джон, кто она такая?
Она надеялась, что нет.
И в то же время надеялась, что он догадывается.
– Думай о своих грехах,- сказал отец Джон,- и десятикратно читай «Богородице дева, радуйся».
– Да, отец мой,- ответила Энджелина, склоняя голову в знак благодарности. Ее сердце и душа снова были чисты.
***
Во вторник вечером в особняке Ламартин звучала тишина, словно молитва, обращенная к глухим богам. Наступили сумерки. В углах комнат залегли лиловые тени. Под лестницей прятались призраки и фантомы. Роуэна одолевали тревога и скука. Даже Кот не пожелал составить ему компанию, и он в одиночестве обосновался в спальне, прихватив с собой медицинские журналы. Но он не притронулся к ним. Чуть раньше Роуэн разговаривал по телефону с Кей. Он надеялся при звуках ее голоса почувствовать тоску по дому, понять, что скучает по ней, но этого почему-то не произошло. Он и сам не мог понять, почему.
В последнее время Кей и жизнь в Хьюстоне все чаще казались Роуэну нереальными, сюрреалистическими, в то время как портрет и этот дом с грустным призраком оставались осязаемыми и реальными. Реальность. Он, Роуэн Джейкоб, гордившийся своим логическим умом, уже не мог отделить реальное от нереального. Он уже не мог судить, сохранился ли его рассудок, но понимал, что ответ на этот вопрос может оказаться не совсем таким, как хотелось бы… Целыми днями он всматривался в портрет, висевший в гостиной, а ночью надеялся увидеть призрак женщины, которая умерла более столетия назад. Роуэн расхохотался. Хрипловатый, резкий звук, казалось, раскатился эхом по всему дому. В эту секунду ему показалось, что чей-то смех сливается с его голосом. Он замер, прислушиваясь, но ничего не уловил. Тишина.
Дотянувшись до пульта управления, Роуэн включил телевизор. Тот взорвался звуком. Детектив. Вой сирен. Автомобильная погоня и визг тормозов. Этот шум ранил его чрезмерно обостренный слух, и Роуэн поморщился. Он уменьшил звук и переключил программу. Фильм про любовь. Вздохи, поцелуи - а Роуэн неожиданно ощутил пустоту. Он вспомнил, какое чувство охватило его, когда призрак прошел сквозь него. Это не поддавалось логическому объяснению. Он мог говорить лишь о своих ощущениях. Может быть, то была причудливая трансформация реальности? Это невозможно было потрогать или объяснить, и все же это существовало, пусть только на уровне чувств.
Выключив телевизор, Роуэн закрыл глаза и откинулся на подушку. Он слышал, как ветка дерева трется о стекло, слышал поскрипывание дома, голоса. Тихие, приглушенные голоса, то возникавшие, то вновь стихающие, как далекий разговор.
Голоса?
Роуэн открыл глаза, ожидая увидеть вер еще работающий телевизор, но экран не светился. Тогда что же это за голоса?
Встав с постели, Роуэн вышел в коридор и дошел до лестницы. Он остановился и принялся ждать. Прислушался. Ничего. Ни звука. Нет, вот они… Голоса, казалось, доносятся снизу. Медленно, словно подчиняясь чужой воле, Роуэн начал спускаться вниз, ступая осторожно и тихо. Дойдя до самого низа, он остановился. Он слышал свое хриплое дыхание и бешеный стук сердца. Он слышал голоса, доносящиеся из-за закрытых дверей гостиной.
Что- то влекло его туда. Сердце забилось быстрее. Роуэн шагнул к двустворчатой двери и, схватившись за ручки, настежь распахнул ее. Он словно вошел в сон. Роуэн увидел расплывчатые фигуры троих мужчин и троих женщин, которые сидели, разделившись на две обособленные группки, мужчины и дамы -отдельно. Они тихо, весело переговаривались. Женщины были в пышных, длинных платьях, мужчины в костюмах, явно принадлежавших иному веку.
Гостиную Роуэн узнал сразу, хотя она тоже была несколько иной. Там стояла другая мебель. Обивка дивана теперь была в полоску, а не в цветок, откуда-то появилось третье кресло, а столы стали меньше. Тем не менее, цветовая гамма - сочетание рыжевато-розового и голубого - осталась прежней, подсказав Роуэну, что Дэвид Белл, реконструируя дом, старался следовать исторической правде. Кроме того, портрет, как и прежде, висел над камином.
Залитый золотистым светом газовой лампой он казался единственной реальной вещью в этой комнате. Несмотря на яркость цветов, все, находившееся здесь - и люди, и предметы обстановки - казалось полупрозрачным, феерическим, эфирным. Неестественным был и туман, клубившийся у ног фигур. Они, по всей видимости, не замечали Роуэна, который, стоя на пороге, заглядывал в гостиную.
Логика, столь почитаемая Роуэном, требовала признать происходящее невозможным. Он не мог этого видеть! Или мог?
Один из мужчин рассмеялся, привлекая внимание Роуэна. Этот стройный, атлетически сложенный и безукоризненно красивый человек был на голову выше любого из собравшихся. У него были вьющиеся темные волосы и светло-серые глаза. Он почему-то показался Роуэну знакомым, и это было неприятно. Мужчина поднес к губам стакан с бренди и сделал глоток. Тайком, словно не желая, чтобы его взгляд был кем-нибудь замечен, он посмотрел на женщин. Его внимание привлекла одна из женщин, стоявшая спиной к дверям. Женщина не подняла глаз, хотя Роуэн готов был поклясться в том, что она чувствовала направленный на нее пристальный взгляд. Он понятия не имел, откуда это стало ему известно.
Он не знал и того, почему взгляд этого человека так беспокоит его. Тот смотрел на женщину так, словно боялся хоть на минуту оставить ее без присмотра. Может, всему виной цвет его глаз, этот бледный невыразительный серый цвет. Эти глаза, казалось, смотрели сквозь человека, замечая лишь то, что хотелось видеть их обладателю, глаза себялюбца, чей взгляд вечно направлен внутрь себя. Глаза, которые могут быть жестоки.
