После молитв всегда приятно окунуться в кипучую деятельность. И клянусь верой, мне нравилась такая жизнь. Еще я открыл, что мне нравится ощущение власти. А вместе с этим у меня стала появляться особая нежность к той, что мне ее дала — к Бэртраде Нормандской. Я даже стал тосковать о ней, посылал ей куртуазные послания и богатые подарки. Конечно, не смотря на мою возраставшую нежность к невесте, я не ограничивал себя общением с женщинами. У меня было несколько легких романов и я завел пару постоянных любовниц, с которыми коротал время, когда позволяли дела и когда требовалось облегчить плоть. Причем я только диву давался до чего же не приучены наши женщины к ласке. Я словно открывал для них мир постельных утех. Та наука страсти нежной, какую я познал на Востоке, была тут по сути неведома, и мне было радостно видеть ответную реакцию, разбуженную мной страсть в холодных телах северянок моей родины. Однако все это была лишь игра в любовь и я не требовал от этих женщин ответного чувства, я любил их тела, но не желал затрагивать душ. Душа же моя ждала Бэртраду. Я хотел быть достойным ее, хотел стать графом. Его милость Эдгар граф Норфолк — это звучало великолепно!
Меня вновь звали дела и я отправлялся в путь. У меня была моя свита и когда я объезжал Норфолк, вид у меня был, как у настоящего лорда. Эти земли только начинали оживать после мятежей и войн. Норманнов тут встретили сурово, и саксы жестоко поплатились за это. До сих пор тут и там виднелись развалины прежних саксонских бургов, наполовину заросшие травой и ежевикой. Однажды я издали видел знаменитую кремневую башню вождя саксов Хэрварда Вейка. Саксы гордились его памятью, но я дал себе слово, что пока я жив и у власти, не позволю раздорам вновь принести смерть и разруху в Норфолк.
Как я вскоре понял, это совсем не просто.
Самые упрямые из саксов продолжали воспитывать сыновей в старых традициях. Они не признавали никаких нововведений, гордились былой славой и мечтали возродить прежние обычаи и свободы. И на меня, как на оказавшегося у власти сакса, они имели определенные виды.
Кое-кто из старой саксонской знати навещал меня во время моих наездов в Незерби. Смотрелись они живописно, однако мне, побывавшему при многих дворах Европы, казались дикими: в меховых накидках, с множеством золотых украшений, в еще дедовских длинных туниках с вышитыми полуязыческими символами. Часто они ходили голоногими, в грубых башмаках, с оплетавшими голени крест накрест ремнями. Они носили длинные бороды и гривы волос, стянутых вокруг чела чеканными обручами наподобие корон. Я в своей нормандской одежде, казался иноземцем среди них. Но я соблюдал старые обычаи и принимал их как и положено высокородному эрлу.[17] Подавал им чашу дружбы до верху наполненную вином, первым делал глоток, дабы удостоверились, что вино не отравлено, а потом ее пускали по кругу, отпивали по глотку, клянясь друг другу в вечной дружбе.
Риган всегда знала, что делать. Стол накрывали обильно, но без затей, никаких изысканных блюд, а все по старинке — огромные обжаренные телячьи ноги, норфолкская кровяная колбаса, свиные отбивные, вареная рыба. Все это был грубая, плохо перевариваемая еда, тяжелая для меня, принесшего с Востока привычку к небольшим порциям мяса со значительным добавлением овощей. Но мои гости были довольны, хвалили что чту старые обычаи, хотя и попрекнули тем, что я стал шерифом у норманнов — герефой, как они называли меня на саксонский лад. И ворчали, что выслуживаюсь перед завоевателями.
— Но ведь меня назначил сам король, — пряча за улыбкой досаду, возражал я. — А даже вы не можете отрицать, что Генрих Боклерк правит этой землей и является помазанником Божьим.
Да мои гости были саксами старой закалки — из тех, кто и спустя годы не смирился с поражением Гарольда Годвинсона, и только и ждет, чтобы схватиться за меч и сразиться с врагом — даже безо всякой надежды на победу. Возможно в глубине души я и уважал их за мужество, но куда сильнее меня раздражало их упрямство. Это были закоренелые смутьяны, но все же люди одного со мной племени. Они словно нарочно выставляли напоказ свою грубость, громко чавкали, пили так, что быстро пьянели, бросали кости по стол или в прислуживающих рабов, шумно рыгали или испускали газы. Я знал их старые привычки — наесться до отвала и напиться до помутнения рассудка.
Главным и наиболее почитаемым из них был Бранд сын Орма. Он был богаче остальных, и здравого смысла у него было побольше. Огромного роста, с буйной светлой шевелюрой и тучный до изумления. Его маленькие уши почти не были видны из-за толстых всегда красных щек, а брюхо мешало пройти, когда все садились за стол. Говорил он глухим важным басом и очень гордился, что вел род от данов, какие правили в Денло еще во времена короля Альфреда Великого.
— Мы испокон… веков владели… этой землей, — гордо произносил он, хотя его речь порой и прерывалась самой вульгарной икотой. — Ты, Эдгар Армстронг, ученый человек и наверняка знаешь… какими великими были англы… при старых королях. Так выпьем же за них!..
Рядом с Брандом сидел молодой Альрик из Ньюторпа. Толкая в бок своего деда Торкиля, сражавшегося еще в битве при Гастингсе, он уговаривал его поведать «о той славной битве».
С какой стати он называл ее славной, если саксы потерпели в ней сокрушительное поражение? Но я вежливо слушал: и о том, как саксы под командой Гарольда Годвинсона окопались на холме, и о том, как Вильгельм Ублюдок обманом выманил их оттуда, а нормандская конница обрушилась на героев, неся смерть и разрушение, и как пал в своей последней сече король Гарольд, когда вражеское копье пронзило ему глазницу. Все это я знал наизусть, но почтительно внимал речам седого, как лунь, патриарха и вместе со всеми бил кубком о стол и выкрикивал славу Гарольду Годвинсону. А почему бы и нет? Гарольд был моим дедом по матери, да к тому же действительно одним из лучших саксонских королей.
Молодой Альрик указывал на меня.
— Смотри, дедушка, вот сидит внук славного Гарольда Годвинсона.
Старый Торкиль удивленно таращил на меня выцветшие голубые глаза. Он был очень стар и порой плохо понимал, что твориться вокруг. Но для саксов он был словно живой реликвией, соратником Гарольда. Старик отлично помнил все, что происходило в дни его молодости, но новые вести забывал тотчас, как услышит. И глядя на меня, никак не мог взять в толк, отчего Альрик считает меня внуком славного Гарольда, если я — ни дать, ни взять, — нормандский барон.
Сам Альрик мне нравился. Я знал его как рачительного хозяина, приветливого соседа и любящего мужа. Ему сейчас было около девятнадцати, с тринадцати лет он был обвенчан с маленькой резвушкой Элдрой, жили они в дружбе и согласии, хотя детей Бог им не дал. Элдра горевала по этому поводу, но люди говорили, что супруги еще достаточно молоды, чтобы еще успеть обзавестись целым выводком сыновей. И глядя сейчас на Альрика, я не понимал, что его втянуло в эту буйную компанию. По натуре он был мягок, да и внешность имел по-женски нежную — невысокого расточка, с золотистыми кудрявыми волосами, красивыми чертами лица, но весь в веснушках, свыше всякой меры.
