Это «Леди Макбет» киевского русского поэта Николая Ушакова[106]. Я разберу конец этого превосходного стихотворения.
Никто, кроме Ушакова, даже в 20-е годы, обильные талантами, не мог написать:
Леди Макбет! Где патроны,Где револьвер боевой?Не по честному законуПоступили вы со мной.Что за револьвер?
Ведь в замке Дункана может быть только меч. Ну, боевой топор, бердыш какой-нибудь, но не револьвер.
Даже если это Леди Макбет Мценского уезда по Лескову. И то, там были колун или плотничий топор, но не револьвер. Но чувствуете именно в револьвере да еще с ударением по провинциальному, по мценскому на втором слоге слова револьвер, а не револьвер, как говорили в городах.
Но, конечно, это боевой наган, именно револьвер, а не пистолет, маузер или браунинг. Патроны тоже из нагана. Герой, наверно, крутнул ручку своего револьвера и не находит патрона.
То не вор в воротах, ледиНе хочу таится я, —то за намиледи,едетконная милиция.
Опять мы в Англии. Бор — это Бирманский лес, с помощью которого Макдуф обманул Макбета. Конная милиция окружает избу лесника. Военная хитрость мценской милиции, применившей шекспировский способ маскировки. Ушаков дописывает лесковский рассказ собственной интонацией.
Если в «Леди Макбет» полемически задевается и Шекспир, и Лесков — отношение к ним не позволило пойти на просто пародию, опасность эта висела прямо на пере Ушакова, как капля литературных чернил.
В знаменитом стихотворении «Три ландштурмиста» идет в бой с одним из самых популярных русских стихотворений — гейневскими «Гренадерами» в переводе Михайлова, известными каждому школьнику. Настолько слился с русской поэзией этот перевод, что даже в издании «Библиотеки поэта» 1968 года это перевод считается образцовым, каноническим. Каждый школьник обязан знать «Гренадеров» Михайлова наизусть. Именно с этого напоминания и начинает Ушаков свое знаменитое стихотворение «Три ландштурмиста».
Вдоль рудничных ям,вдоль кремнистойи красной бакальской земли…
Пока это только звуковой узор, весьма привлекательный. Бакальский — где это? Размер как будто знакомый, интонация хорошо известна.
В Германию три ландштурмистаиз русского плена брели…
В действительности, у Гейне «Из русского плена брели» гренадеры, а не ландштурмисты. Притом их было двое, и брели они во Францию, а не в Германию. Все трое идущих вспоминают этот гейновский стишок и твердят его про себя, не уклоняясь ни на йоту от интонации Гейне-Михайлова.
Но дома жена, малолетки,У них ни кола, ни двора!
Но Ушаков выступает после войны, после Версальского мира.
И первый сказал:«Я доволен —осадную ночь напролетстаруха мояв мюзик-холлена проволоке поет»
Семья, стало быть, сохранилась, солдата ждут, а занятие жены — самое современное для Германии — эпохи падающей марки.
Другой говорит:«Слишком поздноидем мы в родную страну.Отобраны Эльзас и Познань,И сам императорВ плену».
В сходной ситуации был второй гренадер Гейне.
В плену император! В плену!
А то, что дело идет после Версаля, отобравшего Эльзас и Лотарингию, и что Эльзас он называет с ударением на первом слоге, усиливает впечатление.
С гейневскими заботами покончено.
Однако проблема пленных немецких ландштурмистов отнюдь не решена этими двумя решениями (возвращение к семье или в ряды кайзеровской армии).
У военнопленных копилась и крепла и третья линия — переход на сторону советской власти, создание новой Красной Армии — интернационального фронта, Ротфронта.
И кухня прогрохотала…
Повозка с кашей прогремела по камням мимо идущих на родину ландштурмистов. Кухня — это не кухня из воинской колонны. Это чья-то чужая кухня, которая везет куда-то пищу.
И кухня прогрохотала,завыл кашевари замолк.
Он ждет ответа, можно ли ему везти пищу туда, где «На смутных каменьях Урала пирует повстанческий полк».
Как же он пирует?
Он парит кору на рассвете,сосет одуванчиков мед.
Вот таким голодным людям и привезли всю эту пищу, поэтому «С друзьями прощается третий и к партизанам идет».
«Три ландштурмиста» были острым, политически важным стихотворением. Дона из главных тем послевоенного времени партизанского Урала была выражена в «Трех ландштурмистах» весьма остро и верно. Настолько точно и важно, что даже в фильме «Города и годы» занимает важнейшее место.
Стихотворение Ушакова «Германия» было построено по тому же способу литературно-исторического парадокса, с полнейшим обновлением метафор, с неожиданностями в каждой строке. При внешней лаконичности, даже классичности размера.
Гремя наступление чугунным…
Ну что же, чугунным, так чугунным.
Французы вступают в Седан…
Позвольте, это немцы вступают в Седан. Это мы знаем еще из Золя, из «Разгрома», из «Пышки» Мопассана, наконец… Здесь все наоборот.
Гониэтих плачущих гунновпо черным и мокрым садам.
Не «свирепый гунн», который по Блоку любит шарить в карманах трупов, а плачущий.
Ах, вот зачем понадобилось Ушакову слово «чугунный». Это рифма к слову «гунны». А гунны — это немцы.
Так что же французы делают с этими плачущими гуннами? Тут Ушаков находит чрезвычайно яркие краски.
В сочельникврывайся к ним на доми, свечи в паркет затоптав,— гони их от елки прикладом,мой бравый и добрый зуав.Там щеки профессора схожис картофельной шелухой,— гони его,друг чернокожий,в халупуна остров глухой.И мимо идут батареи,И грязь расплескав на квартал,солдатам,Чтоб были бодрее,Из «Форда»Кричит генерал…
Из «Форда»! Конечно, из «Форда». Генералы ведь ездят не на арабских скакунах. Чапаев тоже ездил на «Форде», а черная бурка — это так называемое кино.
Чернокожие цветные войска сыграли огромную роль в обороне Парижа. Но дальше, дальше.
Что было изрытой полянкой,что стало летучей золой, —в медлительный гимн негритянкисвисало,как дождь голубой.Что виделоМаркуИ бомбу,и стало глухим рубежом, —валилось,как лист невесомый,на страшныеструныБанджо.
Семен Кирсанов имел возможность проявить себя, напечатав в большом журнале политически важное стихотворение и, обдумывая его всесторонне, стал жертвой собственного таланта. Кирсанов задумал и выполнил свою «Германию» на ту же самую тему, что и Ушаков с чрезвычайно сложными ритмами, стремясь вложить в свое стихотворение все события мировой войны и современной Европы.
Будучи чрезвычайно одаренным звукоподражателем, Кирсанов сочинил поэму, которую просто выпевал сменяющимися ритмами, возвращениями к пройденному. Кирсанов показал, что он жокей, что может оседлать любого Пегаса. Но мастерство наказало поэта. За всем этим стуком, дребезгом, грохотом, ударом рифм друг от друга трудно было добиться живой Германии.
Рядом с ней «Германия» Ушакова казалась новаторским произведением. Обе поэмы были написаны в сходном решении темы «Россия-Германия».
После патриотических стихов Сологуба, Блока, Северянина, Бальмонта маятник искусства в какой-то час стал двигаться в обратном направлении. Секрет был в том ленинском мнении, что в войне, в мировой войне, были виноваты обе стороны. Брест, Рапалло, Берлин — все это было движением маятника в обратную сторону, которое и старались отразить русские поэты.
Ушаков использовал «лесенку» Маяковского, остроумно применив ее в обыкновенном четверостишии, сделав ступени покруче и попроще, чем у Маяковского.
Февраль 1918Эйхгорн глядел в окно вагона и виделмутную весну,стога,сорок,Березинуи снегвремен Наполеона.
Немецкий командующий понимал опасность встречи с Россией. Наполеону из Москвы удалось выскочить очень дорогой ценой. Генерал-фельдмаршал Эйхгорн — преемник Наполеона, был застрелен в Киеве эсером Донским.
А вот и казнь Донского.На конской ярмаркеСтоит палач.Он на помосте хорошеет.Гремя доской,ВыходитИ вставляет шеюВ петлюДонской.
Освежение подобным образом старого текста сближает Ушакова с художественным методом Брехта. Но в стихах тактика такого рода быстро приедается.
