- Конечно, - сказал я. - Еще бы! Я тебе все расскажу.
И тут же опять подумал, что просто не представляю себе, как все это ей рассказывать.
В редакции, к счастью, было пусто, и я потерял не слишком много времени, отвечая на вопросы вроде того, который мне еще по телефону задал Силантьев, - о снежных человечихах. Я пошел к машинисткам, продиктовал материал и отдал Силантьеву.
- Зря ты меня гонял, - мрачно заметил я. - Ничего они там пока не открыли.
- Так откроют! - оптимистически заявил Силантьев, читая статью. - Ишь, какую штуку изобрели! Шутишь, что ли: Луна в 25 метров диаметром! Там, небось, лунных жителей, и то видно, если они не поодиночке гуляют. Чего там, ценный материал, молодец, что выручил. А теперь езжай домой и строчи корреспонденцию о походе в горы. А то ты после этого самого Катманду замолчал, как в воду канул. Мы уж решили, что ты застрял где-нибудь на вершинном гребне Эвереста. А серьезно, что с тобой там было? - тут он впервые пристально поглядел на меня и ахнул. - Да ты что, Литвинов, ты ведь и вправду совсем больной какой-то? Прямо лица на тебе нет. Ты что это?
- Устал с дороги, - неохотно ответил я. - Потом вот в горах упал, ногу повредил.
И опять я почувствовал, что просто невозможно даже намекнуть на то, что со мной было в действительности! Ну, как это расскажешь? А рассказывать все равно придется...
- Ты домой иди, домой! - решительно сказал Силантьев. Сейчас машину вызову. Если б у нас телефон был телевизионный, как этот твой телескоп, я бы тебя нипочем не посылал ни в какую обсерваторию...
- Нет, что ты, мне было очень интересно... - возразил ,я.
- Интересно, интересно, - ворчал Силантьев. - Мне тоже интересно, что с тобой происходит. Словом, давай домой, машина тебя уже ждет.
Но я, конечно, поехал не домой, а к Маше. Я хоть и устал, но чувствовал себя не так уж плохо, а поговорить с Машей мне было просто необходимо.
И вот опять все было, как прежде. Мы сидели в ее уютной солнечной комнате, за окном шуршали машины по нагретому асфальту, чирикали воробьи на карнизах, и могло бы показаться, что я никуда не уезжал. Я рассказывал ей все по порядку-о Милфорде, об Анге, о его пластинке, о походе в горы, к таинственному храму, о Черной Смерти, - конечно, короче и не так связно, как здесь, но в общем все, что произошло...
Маша слушала молча, не отрывая от меня глаз, - я видел, как они расширились и потемнели.
- И вот, Маша, - закончил я, - я чувствую, что обязан рассказать об этом людям. Надо добиться, чтоб в Непал отправилась экспедиция и по-настоящему изучила следы пребывания небесных гостей. Ты пойми, Маша, что какими бы осложнениями мне ни грозил рассказ обо всем, что произошло, я обязан добиваться экспедиции. Это мне завещал Милфорд перед смертью, это мой долг и перед погибшими товарищами, и вообще перед людьми. Будь что будет, а я доведу все до конца. Это теперь - дело моей жизни!
Эта мысль вначале была неясной, но к концу своего рассказа я уже понял, что это так и есть и иначе быть не может. Да, мой долгдовести до конца дело, за которое погибли Милфорд и Анг. Мой долг - рассказать человечеству об удивительных событиях, может быть, - кто знает! - имеющих немаловажное значение для ближайшего будущего нашей планеты.
Маша по-прежнему сидела неподвижно. Я коснулся ее руки, и это словно вывело ее из забытья.
- Ты с ума сошел! - сказала она с отчаянием. - Нет, ты просто с ума сошел! Это ужасно!
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Эти первые слова Маши довольно точно определили ее отношение ко всей истории... Я только потом, постепенно смог понять, что чувствовала Маша, слушая мой рассказ. А ведь это было понятно - просто я сам был слишком поглощен своими переживаниями и не подумал, что Маша может воспринять эти события иначе, совсем иначе. Она сразу почувствовала, что в нашу с ней жизнь, в наши мечты а будущем вторглась какая-то грозная сила, способная все разрушить. Ведь о том, насколько опасны мои новые планы и замыслы, можно было судить уже по моему внешнему виду: уехал здоровый, вернулся больной, измученный. Что она должна была чувствовать? Товарищи мои погибли, я сам чудом спасся - и теперь собираюсь продолжать эту игру со смертью - во имя чего?..
Так что Маша начала, в привычной своей манере, издеваться надо мной вовсе не потому, что ей было и вправду смешно: скорее она делала это от страха и растерянности - или, может быть, думала, что меня удастся переубедить... Но я-то понял тогда только одно: Маша смеется над тем, что стоило жизни моим товарищам, - и был потрясен. Я слушал, как она, нервно смеясь, предлагает мне написать "на гималайском материале" приключенческую повесть, - и мне было тоскливо и страшно.
Казалось, что все случившееся начисто отрезало мне пути в прежний милый и знакомый мир. Вот и от Маши, которую я так преданно любил, меня словно стеклянная стена отделила. Я вижу, как она сидит рядом со мной, уютно поджав загорелые ноги, на любимой своей тахте со множеством подушечек, вижу, как светятся на солнце ее русые волосы, как движутся ее губы, слышу слова, но на самом деле я очень далеко от нее, и мы совершенно не понимаем друг друга.
Должно быть, на лице моем выразилось отчаяние, потому что Маша ахнула и сразу переменила тон.
- Шура, не сердись! Ох, какой я должна казаться тебе бессердечной эгоисткой! Ты пережил такую трагедию, так измучен, болен, а я... - На глазах у нее выступили слезы, она отвернулась, потом продолжала срывающимся голосом: - Я ведь потому, что ты слишком всерьез принимаешь эти свои находки... Я понимаю, этот англичанин тебе внушил... и обстановка такая была, впечатляющая... но я уверена, что все это имеет совершенно реальное и разумное объяснение.
Нет, стеклянная стена не исчезла, и я почувствовал, что смертельно устал. Мне больше не хотелось говорить, но обрывать разговор на полуслове было просто невежливо, и я вяло поинтересовался:
- А почему ты считаешь, что марсиане или вообще небесные гости - это непременно фантастика и нелепость?
- Да потому, что если б они были на Земле, мы бы давно об этом знали! - горячо ответила Маша. - Ну, правда, Шурик, ты же не считаешь всерьез, что такое событие, как прилет жителей другой планеты, могло пройти незамеченным? Ну, подумай!
Я растерянно поглядел на Машу. Мне это соображение как-то до сих пор не приходило в голову. Впрочем, я ведь вообще ничего не успел обдумать. В дороге я сознательно запрещал себе думать об этом, а в Москве сразу все на меня обрушилось в таком темпе, что думать было просто некогда.
- Вот видишь! - Маша сразупоняла, что попала в цель. Вот видишь! Ты отдохни, выспись, а потом хорошенько подумай, посоветуйся с учеными...
Все равно, это был .вовсе не тот разговор, которого я ждал. Я даже не стал советоваться с Машей о своих дальнейших планах. Мы выпили чаю, а потом Маша вызвала по телефону такси, - нога у меня разболелась не нэ шутку, - и я уехал домой...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
