- У Милфорда изумительное лицо, даже на этих случайных снимках, - тихо сказала Маша. - Он похож на Шерлока Холмса.
Я невольно усмехнулся: на мой взгляд, Милфорд ничуть не походил на прославленного сыщика - просто для Маши его облик связывался с тайной, с поисками. Впрочем, мне показалось, что Милфорд на снимках выглядел красивей, чем в действительности, - светлые глаза на темном удлиненном лице, выражение спокойного мужества и легкой иронии, так красившее его в первые дни нашего знакомства. Умное и хорошее лицо, Маша права.
- Ты думаешь о Милфорде? - печально и все так же тихо спросила Маша. - Ты теперь его до конца жизни не забудешь. А ведь все-таки это он погубил Анга, да и ты спасся чудом. Мне Анга больше жаль...
В словах Маши мне почудилась ревность к погибшему. Я вздохнул.
- Если б ты знала, Маша, до чего мне жаль Анга! Я тебе ведь не рассказал толком, какой это был замечательный парсек. Я потом расскажу про Анга и про других...
- А храм? - вдруг спросила Маша. - Ты же говорил, что Милфорд делал снимки в храме?
В самом деле, как я мог забыть об этом! Вот катушка с пленкой из аппарата Милфорда, она лежит в углу чемодана. А это что за сверток?.. Это же таинственный голубой прибор, который Милфорд вынес из храма! Я его даже не успел толком разглядеть.
Мы долго вертели в руках изящную вещицу, сделанную из странного, очень твердого голубого материала с пробегающими по нему зеленоватыми отсветами. Она с первого взгляда больше всего напоминала рамку для фотографий. Рамка была продолговатая, четырехугольная и состояла из полых полукруглых трубок, точнее, из одной трубки: нигде не было заметно ни пазов, ни соединительных швов.
С двух сторон посредине отходили вниз прозрачные отростки - тоже будто совершенно естественно выраставшие из трубки.
Сквозь них можно было видеть, что внутри трубки тянется очень сложная система тончайших проводков, стерженьков, разноцветных кристалликов. На поверхности трубки, с тех сторон, которые образовывали центральное четырехугольное отверстие, мы увидели множество отверстий различного калибра и формы круглых, овальных, щелевидных. Наружная поверхность трубки слегка поблескивала, и все время казалось, будто по ней пробегают волны зеленоватого света. Внутри, насколько удавалось рассмотреть, трубка была матовой.
Мне почему-то пришло в голову, что все дело в этих странных прозрачных отростках. Я их трогал, сжимал, пытался передвинуть - ничего не выходило. И вдруг, когда я слегка нажал на них снизу, они изменили свою форму, стали более плоскими и приплюснутыми. В то же время из рамии со всех сторон выдвинулась внутрь узкая голубая полоска. Я отпустил отростки - и полоска ушла обратно, не оставив ни малейшего следа на поверхности трубки, а отростки приняли прежнюю продолговатую форму.
- Оставь! - сказала Маша. - Сейчас же оставь! Это же из храма Черной Смерти, а мы с тобой, как дети, играем этой штукой!
Я подумал, что Маша права. Я снова завернул прибор в плотную бумагу и положил его в ящик письменного стола. Потом взял катушку с пленкой и отправился в ванную проявлять.
Вернулся я очень скоро и с совершенно обескураженным видом. Маша взглянула на меня и слабо улыбнулась.
- Пленка засвечена, правда? - спросила она.
Я с минуту смотрел на нее, растерянно моргая. Потом догадался.
- Ну, конечно же! Проникающая радиация! Надо быть олухом, чтоб сразу не сообразить...
- Просто вы оба с Милфордом были в таком состоянии, что не могли всего сообразить, - сказала Маша. - Он ведь и так вел себя с изумительным мужеством и спокойствием. И ты тоже...
- Где там! - откровенно ответил я. - Тогда я еле понимал, что делаю. Если б не шерпы, я бы погиб...
- Все равно ты делал, что надо, - очень серьезно сказала Маша. - А что пленки засвечены, я догадалась, сидя тут. Я стала думать, что же мог сфотографировать Милфорд в том темном храме, потом вспомнила про голубое свечение, про Черную Смерть и поняла, что пленка погибла.
- Значит, Милфорд погиб зря! - в отчаянии оказал я. - Нет даже снимков, и никто не узнает теперь, что было в этой проклятой дыре!
- А голубой прибор? - напомнила Маша. - А пластинки?
Да, верно! Мы опять начали рассматривать пластинки. Вот талисман Анга: на нем изображена солнечная система. Вот те две пластинки, что вынес Милфорд из храма.
Я сел на диван рядом с Машей и внимательно осмотрел эти пластинки. Я их, в сущ ности, вообще впервые видел - тогда, в Гималаях, мне на них и смотреть не хотелось.
Эти пластинки отличались от той, что носил Анг. Талисман Анга, как я уже писал, был тускло-серебристого цвета, и на нем нанесен чертеж. Эти обе были такие же тонкие и почти невесомо легкие - и вместе с тем твердые, негнущиеся. Но они отличались от первой прежде всего по цвету: солнечно-желтые, какие-то теплые, приятные на вид. К тому же одна сторона у них оказалась матовой, другая - блестящей. Размером они тоже были несколько побольше - с почтовую открытку. Но главное сколько я их ни рассматривал, не обнаружил ни рисунков, ни знаков; поверхность была с обеих сторон совершенно чистой.
Это меня сбило с толку и огорчило. Что же можно узнать по таким пластинкам? И что мне скажут ученые, которым я их принесу? Правда, металл какой-то совершенно особый... Но, может быть, просто я, профан в технике, не знаю этого сплава, а специалистам он давно известен?
Маша посидела у меня еще около часу, говорила мало, была все такой же непривычно тихой и печальной. Я даже спросил, не больна ли она. Но Маша обиделась:
- Ты думаешь, должно быть, что твоя судьба мне безразлична, - сказала она с горечью. - А ты даже сам не понимаешь, что тебя ждет!
Может быть, я и в самом деле не понимал, что меня ждет. Но я решил больше об этом не думать, а действовать без промедления. И, как только Маша ушла, начал названивать в редакцию. Там нашлись, конечно, ребята, которым приходилось в связи с какой-нибудь статьей общаться с археологами. Они мне сразу назвали имя одного из крупнейших специалистов в этой области. В ответ на вопросы я сказал, что нашел в горах очень редкую монету и хотел бы определить, к какому веку она относится.
- Ну, вот он тебе скажет! Этот старик все знает! - заверили меня.
Я не буду называть имени этого ученого главным образом потому, что от встречи с ним у меня остались самые неприятные воспоминания, а плохо говорить о нем я не хочу: в конце концов со своей точки зрения он, может быть, и прав.
Я взял такси, поехал в институт и благодаря своему корреспондентскому удостоверению довольно скоро добился приема у "всезнающего старика" - директора.
В громадном темноватом кабинете, уставленном черной громоздкой мебелью, за гигантоким столом, сверкающим темным лаком, сидел высокий плотный мужчина с резко очерченным хмурым лицом. Он оказался не таким старым, как я представлял себе со слов товарищей, - полуседые волосы его были довольно густы, а глаза под нависшими кустистыми бровями смотрели зорко и живо. Да и голос у него был басистый, громкий - вовсе не старческий.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
