допустить истощения. Это было невероятно и объяснялось не только суровой боевой подготовкой.
По прибытии в Скарборо к нам обратился наш боевой командир лейтенант Барнс. Он окинул нас внимательным взглядом и сказал: «Когда вы выйдете отсюда, то не узнаете себя». Этот человек знал, что говорил.
Мы не знали отдыха. Шагистика и летная подготовка, летная подготовка и шагистика, и так – день за днем. Мы часами гнулись и разгибались на плацу в майках и трусах, а свежий ветер со стороны зимнего моря придавал нам бодрости. Мы часами ходили строем под рев нашего сержанта: «Шире шаг! Короче шаг! Кругом!» Мы строем ходили даже на занятия по навигации, печатая широкий шаг, принятый в Королевских ВВС, и поднимая руки на высоту плеч.
Нас регулярно водили – опять строем – на вершину холма Касл, где мы стреляли из всех мыслимых видов оружия: из мелкашек, револьверов, пулеметов Браунинга. Мы также кололи штыками манекены. А в промежутке между занятиями нас заставляли плавать, играть в футбол или регби, а также устраивали многокилометровые забеги вдоль берега моря и по холмам.
Поначалу я был слишком занят, чтобы заметить какие-либо перемены в себе, но однажды утром по прошествии нескольких недель наш восьмикилометровый бег закончился на длинной полосе пустынного пляжа, и сержант крикнул: «Хорошо, а теперь – быстро вон к тем скалам! Давайте поглядим, кто добежит до них первым!»
Мы рванули последнюю стометровку единым духом, и каково же было мое удивление, когда первым на месте оказался я – и совсем не задохнулся. И вот тогда осознание этого факта сразило меня. Мистер Барнс оказался прав. Я не узнавал себя.
Когда я оставил Хелен, то был балованным молодым супругом с небольшим двойным подбородком и начинающимся брюшком. Теперь же я напоминал гибкую гончую собаку, способную без устали преследовать добычу. Конечно, мое физическое состояние улучшилось, но что-то было не так. Я не должен был стать таким худым. Тут срабатывал иной фактор.
Когда во время беременности жены у мужа начинается недомогание, в Йоркшире за его спиной хихикают в кулачок и говорят, что он «вынашивает» ребенка. Я никогда не усмехался в ответ на такие слова, поскольку был убежден, что своего ребенка я именно «вынашиваю».
Я основываю свою убежденность на разных симптомах. Было бы преувеличением говорить о том, что я страдал утренней тошнотой, но легкое подташнивание, которое я испытывал в первой половине дня, укрепляло мои подозрения. Позднее, когда у Хелен приближался срок родов, несмотря на мое нормальное физическое состояние, я ощущал себя измотанным и жалким. А когда на последнем этапе внизу моего живота я ощутил явные признаки родовых схваток, все сомнения отпали. Я понял, что должен что-то предпринять.
Мне нужно было увидеться с Хелен. В конце концов, она находилась прямо за тем холмом, который я видел из окна гостиницы. Может, это было и не так, но я же находился в Йоркшире, и автобус доставил бы меня к ней за три часа. Но дело было в том, что увольнительных в УНЛП не давали. Командование не оставляло нам никаких сомнений по этому поводу. Нам говорили, что дисциплина в училище должна быть такой же, как в гвардейском полку, равно как и жесткость прочих ограничений. Я бы сумел получить увольнительную по случаю рождения ребенка, но я не мог ждать так долго. Суровые соображения относительно того, что мой «самоход» будет считаться чем-то вроде дезертирства, за которым последует суровое наказание, даже тюремное заключение, не слишком волновали меня.
Как говорил мой товарищ: «Тут один тип попробовал и закончил в тюряге. Оно того не стоит, старина».
Но для меня это был не аргумент. Я – нормальный законопослушный гражданин, меня ни в чем нельзя упрекнуть. Но мне нужно увидеть Хелен. Тщательное исследование расписания показало, что автобус на Дарроуби отходит в два часа дня и прибывает на место в пять. А в шесть часов из Дарроуби уходит автобус на Скарборо и прибывает сюда в девять. Шесть часов в пути, чтобы провести час с Хелен. Дело стоило того.
Поначалу я не видел возможности добраться до автобусной станции к двум часам, поскольку мы всегда были заняты в это время, но шанс подвернулся совершенно неожиданно. Однажды в пятницу нам сообщили, что занятий больше не будет и оставшуюся часть дня мы проведем в гостинице. Большинство моих друзей свалились в кровати от счастья, а я пробрался к длинному пролету лестницы и занял в фойе позицию, откуда мог наблюдать за входной дверью.
У входа размещался застекленный КПП, где сидел военный полицейский и следил за выходящими из здания. В тот день дежурил только один полицейский. Я дождался, пока он скроется в задней комнате, и спокойно прошел мимо него на площадь.
Эта часть путешествия оказалась слишком простой, но на пустынной площади, между гостиницей и тротуаром на противоположной стороне улицы, я почувствовал себя голым и открытым для всех. Когда я повернул за угол, мне стало лучше, и я быстрым шагом направился на запад. Мне нужно было лишь немного везения, больше ничего, и, когда я пустился по безлюдной улице, мне показалось, что удача мне улыбается. Каков же был мой шок, когда я увидел двух дюжих военных полицейских, которые шли мне навстречу! Однако шок быстро сменился странным спокойствием.
Они попросят меня предъявить увольнительную, которой у меня и быть не могло, затем спросят, что я тут делаю. Не будет большого толку убеждать их, что я решил просто прогуляться на свежем воздухе: улица вела и к железнодорожному вокзалу, и к автостанции, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы раскусить мои замыслы. Как бы то ни было, прятаться негде, бежать некуда, и я лениво подумал: а сидел ли когда-нибудь в тюряге какой-нибудь ветеринар? Возможно, мне предстоит стать первым в списке.
И вдруг позади себя я услышал ритмическое топанье марширующих ног и команду: «Левой! Левой! Раз-два-три!» Я обернулся и увидел капрала в голове длинной колонны в голубых мундирах, которая догоняла меня. Она шла мимо, я посмотрел на полицейских, и сердце мое подпрыгнуло. Они хохотали друг другу в лицо, видимо, над анекдотом. Они не увидели меня! Не теряя лишних секунд на размышление, я подстроился к хвосту колонны и через минуту прошел мимо них незамеченным.
Отчаяние заставляло мысли работать быстрее, и мне показалось, что я нахожусь в самой безопасной позиции до того момента, когда смогу оторваться от колонны и отправиться на автобусную станцию. Какое-то время мною владело бодрящее чувство анонимности, но тут капрал, не прекращая кричать
