команды, повернул голову и посмотрел назад. Он тут же перевел глаза обратно, но потом снова – уже медленнее – обернулся в мою сторону. Видимо, он увидел что-то интересное, поскольку сократил шаг и вскоре поравнялся со мной и пошел рядом.
Он оглядел меня снизу доверху, и я, косясь, оглядел его. Он представлял собой сморщенного карлика со злобными глазками, сверкавшими на бледном тощем лице. Прошло какое-то время, и он заговорил.
– Что за чертовщина, ты кто? – спросил он как бы между прочим.
Это был неудобный вопрос номер один, но я уловил в нем слабый проблеск надежды: звучал отчетливый резкий гортанный акцент моего родного города.
– Я – Хэрриот, господин капрал. Второе звено четвертой эскадрильи! – Я тщательно подражал говору уроженцев Глазго.
– Второе четвертой… А это – первое звено третьей. Какого черта ты тут делаешь?
Продолжая задирать руки и смотреть прямо перед собой, я сделал глубокий вдох. Прятаться было бесполезно.
– Пытаюсь увидеться с моей женой, господин капрал. У нее скоро будет ребенок.
Я бросил на него быстрый взгляд. Он не выглядел человеком, которого можно легко удивить, но тут его глаза немного расширились.
– Хочешь встретиться с женой? Ты что, дурак или кто?
– Никак нет, господин капрал. Она живет в Дарроуби. Три часа на автобусе. А к вечеру я вернусь.
– Вернешься к вечеру? А голову полечить не хочешь?
– Я должен увидеться с ней.
– Смотреть вперед, – заорал он внезапно на курсантов, которые шли впереди нас. – Левой, левой! – Затем повернулся ко мне и посмотрел на меня недоверчиво, как на исключительное явление.
Мне он тоже был интересен, поскольку являл собой типичное следствие тяжелых дней, которые переживал Глазго в промежутке между двумя войнами. Невысокого роста, худой от скудного питания, он держался твердо и воинственно, как гончая собака.
– А ты знаешь, старина, – сказал он наконец, – что ты получишь отпуск, когда жена родит?
– Да, но я не могу ждать так долго. Отпустите меня, господин капрал.
– Да что ты мелешь! Ты что, хочешь, чтобы меня расстреляли?
– Нет, господин капрал, я хочу только добраться до автостанции.
– Боже! Ты что… – И он бросил на меня последний взгляд, полный сомнений, и прибавил шагу, чтобы встать во главе колонны.
Когда он вернулся, то опять внимательно осмотрел меня снизу доверху.
– А ты из какого района Глазго?
– Из Скотстаунхилла, – ответил я. – А вы откуда?
– Из Гована.
Я чуть повернул голову к нему.
– Болеете за «Рейнджеров», да?
Выражение его лица не изменилось, но одна бровь дернулась, и я понял, что поймал его в свою сеть.
– Что за команда! – уважительно пробормотал я. – А сколько раз я болел за них на трибунах стадиона в Иброксе!
Он ничего не сказал, а я начал перечислять имена великих игроков «Рейнджеров» тридцатых годов: Доусон, Грей, Макдональд, Мейклджон, Симпсон, Браун. В его глазах появилось мечтательное выражение, а когда я дошел до Арчибальда, Маршала, Инглиша, Мафэйла и Мортона, на его губах появилось подобие задумчивой улыбки.
Тут он встряхнулся и вернулся к реальности.
– Левой, левой, – заорал он. – Шире шаг!
Затем прошептал мне, кривя рот:
– Автостанция – вон там. Когда мы пройдем мимо, беги, как…
Он прибавил шаг и прошел в голову колонны. Я увидел автобусы и широкие окна зала ожидания слева от себя, быстро перебежал на ту сторону и нырнул в здание. Я стянул с головы фуражку и, дрожа от страха, сел между пожилыми фермерами и их женами. Через стекло я видел, как по улице уходит прочь длинная колонна в голубых мундирах, и долго еще слышал выкрики капрала.
Но он не обернулся, и я видел только его удаляющуюся спину, выпрямленные узкие плечи и ноги, которые он задирал в такт со своими курсантами. Я никогда больше не встречался с ним, но до сих пор во мне живет желание сходить с ним в Иброкс и посмотреть на игру «Рейнджеров». Возможно, мы бы даже взяли по пиву в одном из пабов в Говане. В тот день положение не изменилось бы, если бы он оказался болельщиком «Селтика», я мог перечислить фамилии игроков и этого клуба, начиная с Кеннауэйя, Кука, Макгонги. Так что тогда был не единственный раз, когда меня выручило глубокое знание футбола.
Сидя в автобусе и все еще держа фуражку между коленей, чтобы не привлекать излишнего внимания, я вдруг заметил, как изменился мир вокруг, едва мы отъехали пару километров от города. В городских пределах война была везде, она была в умах, глазах и душах людей, на улицах, забитых людьми в военной форме, летчиками Королевских ВВС и военными автомобилями, а атмосфера в городе была наполнена ожиданием и страхом. И вдруг все просто кончилось.
Все куда-то исчезло, когда внизу под нами показалась гладь серо-голубого моря, а по мере того как автобус забирался все дальше на запад, окружающий ландшафт представлял собой символ тихого покоя. Длинные влажные борозды только что поднятой целины сверкали в лучах февральского солнца, резко контрастируя с золотой стерней и покрытыми травой пастбищами, на которых кормились отары овец. Стоял безветренный день, и дым из фермерских каминов поднимался прямо вверх, а редкие ветки деревьев у дороги оставались недвижными на фоне неба.
Многое по дороге напомнило мне о мирной жизни. Вот идет мужчина в бриджах и чулках, неся на плече тюк сена для скота в дальних коровниках. Вот группа фермеров жжет обрезки, оставшиеся после установки деревянного плетня, и запах древесного дыма проникает в автобус. Эти напоминания становились все сильнее, когда за окнами автобуса началась хорошо знакомая мне наша округа. Видимо, все же хорошо, что я так и не доехал до Дарроуби: автобус проходил мимо дома, где теперь жила Хелен, и я сошел задолго до города.
Она была в доме одна, и, когда я вошел в кухню, она обернулась. Радость на ее лице смешалась с удивлением, хотя точнее было бы сказать, что удивлены были мы оба: она – оттого что я стал таким тощим, а я – оттого что она стала такой толстой. За две недели до предполагаемого срока родов она и в самом деле очень растолстела, но все же не настолько, чтобы мне не хватило рук обнять ее. Мы долго стояли обнявшись посреди комнаты, и никто из нас не сказал ни слова.
Когда я отпустил ее, она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами и сказала:
– Я едва узнала тебя, когда ты вошел.
– Могу сказать про тебя то же самое.
– Ну, я не удивляюсь, – сказала она и положила руку на свой вздувшийся живот. – Он теперь пинается
