кого-нибудь убить, но не по приказу же чужака и лишь потому, что он назвал условное имя!
Однако я был обязан все же выслушать его, не позволив тем не менее испортить мне вечер. Этот субъект, усевшись за мой стол, вел себя так, словно был желанным гостем!
— Сэр, если вы не хотите поужинать, отведайте хотя бы закуску кроличье рагу на поджаренных хлебцах. Оно готовится, скорее всего, из крысы, а не из кролика, но здешний шеф-повар ухитряется придавать ему вкус амброзии.
— Но я не хочу…
— А я прошу вас! — я поймал взгляд официанта. — Моррис! — Тот мгновенно вырос у моего плеча. — Три порции кроличьего рагу, пожалуйста, и, Моррис, попросите Ганса выбрать нам сухого белого вина поизысканней.
— Слушаюсь, доктор Эймс!
— И не подавайте, пока не возвратится леди.
— Конечно, сэр!
Я дождался, пока официант отошел.
— Моя гостья скоро вернется. У вас очень немного времени, чтобы поговорить со мной наедине. И, пожалуйста, начните с того, как вас звать.
— Как меня звать — неважно, я…
— Нет уж, сэр, назовите свое имя!
— Но я ведь сказал: «Уокер Эванс»!
— Мало ли что вы сказали! Ваше-то имя вовсе не Уокер Эванс! Я не собираюсь иметь дело с человеком, не желающим себя назвать. Скажите, кто вы, и покажите удостоверение. Этого достаточно для подтверждения пароля.
— Но, полковник, согласитесь, важнее сказать вам, кто именно должен быть убит и почему это обязаны сделать вы!
— Я не стану соглашаться ни с чем. Ваше имя, сэр! И ваше удостоверение! И прошу не называть меня полковником. Я — доктор Эванс.
Мне пришлось повысить голос, поскольку его заглушала барабанная дробь: начиналось вечернее представление. Огни были пригашены, лишь световое пятно выделяло ведущего программу.
— Ну что ж, ну что ж!
Мой непрошеный гость, порывшись в кармане, вытащил бумажник.
— Но Толливер должен умереть в воскресенье в полдень, иначе будем мертвы мы все!
Он щелкнул замком бумажника и показал удостоверение. На белой сорочке вдруг появилось маленькое темное пятнышко. Он, словно изумившись, мягко произнес:
— Мне очень жаль…
Подавшись вперед, как бы желая продолжить фразу, гость вдруг упал головой на скатерть. Изо рта хлынула кровь.
Я, вскочив со стула и обойдя стол, оказался справа от него. Почти одновременно со мной слева подбежал Моррис. Он, должно быть, хотел помочь гостю. А я нет, ибо было поздно: четырехмиллиметровая стрелка-дротик делает крошечное входное отверстие, не оставляя выходного. Она взрывается внутри тела и, если попадает в грудь, вызывает почти мгновенную смерть.
Единственное, что я мог сделать, — это попытаться внимательно рассмотреть публику и небольшой вокальный ансамбль.
Пока я пытался вычислить возможного убийцу, Моррис с метрдотелем и шофером автобуса управились с телом настолько быстро, что могло показаться — убийство клиента — дело для них совершенно обыденное. Эти трое убрали мертвеца с проворством и слаженностью китайских рабочих сцены, четвертый деловито собрал и унес скатерть и всю сервировку, тут же вернувшись и накрыв стол на две персоны.
Я сел на место. Мне не удалось обнаружить вероятного убийцу, я даже не заметил никого, кто бы особенно заинтересовался происшествием за моим столом. Публика, поначалу слегка удивленная, уже потеряла всякий интерес и переключилась на шоу. Ни воплей, ни вскриков. Все выглядело так, словно посетители увидели внезапно заболевшего или несколько перебравшего клиента.
Бумажник убитого теперь лежал в левом кармане моего пиджака. Когда вернулась Гвен Новак, я, вновь поднявшись, подвинул ей стул. Она благодарно улыбнулась и спросила:
— Я пропустила что-то интересное?
— Не такое уж интересное. Шутки, родившиеся раньше вас. Они устарели еще до рождения Нэйла Армстронга.
— А я люблю старые шутки, Ричард. Когда их слышишь, хоть знаешь, надо ли смеяться.
— Вы вернулись как раз вовремя.
Мне тоже нравятся старые шутки. Я вообще люблю все старое: друзей, книги, стихи, игры. И сегодня вечером нас привлекло старое доброе зрелище:
«Сон в летнюю ночь» в театре Галифакса с Луэнной Паулин в роли Титании.
Полуневесомый балет, живые актеры и волшебные голограммы воскресили мир, который, несомненно, понравился бы Вильяму Шекспиру. Новизна отнюдь еще не добродетель.
Сейчас пришла очередь еще одного старого-старого развлечения — волны музыки полились по залу и начались танцы, особенно приятные и элегантные в условиях половинного притяжения.
Принесли рагу, а вместе с ним и вино. После того как мы воздали им должное, Гвен попросила потанцевать с ней. Но у меня вместо ноги протез, и я с грехом пополам могу одолеть только старые медленные танцы — скользящий вальс-бостон, танго и им подобные. Гвен оказалась податливой, легкой, благоуханной партнершей. Танцевать с нею было истинным наслаждением.
Это стало бы радостным завершением счастливого вечера, если бы не происшествие с незнакомцем, позволившим себе безвкусную выходку: быть убитым за моим столом. Но поскольку Гвен, по-видимому, не догадывалась о неприятном инциденте, то и я загнал воспоминание поглубже, решив поразмыслить над ним позднее.
Если по правде, то я давно готов к тому, что меня могут хлопнуть в любой момент по плечу. Но сегодня вечером — вино и еда были прекрасны, спутница — прелестной: ведь жизнь полна трагедий и если позволить им завладеть тобой, то вряд ли сумеешь насладиться ее невинными удовольствиями.
Гвен знала, что моя культя не позволит нам танцевать слишком много, поэтому при первой же паузе она повлекла меня обратно за стол. Я знаком велел Моррису подать счет. Он буквально «извлек его из воздуха». Нанеся на него кредитный код, я добавил полуторные чаевые и приложил к счету большой палец.
Моррис поблагодарил и спросил:
— Стаканчик на ночь, сэр? Бренди? А может быть, леди отведает ликера?
Угощает «Рейнбоус Энд»[747].
Владелец ресторана, пожилой египтянин, придерживался этой доброй традиции — по крайней мере в отношении постоянных посетителей. Не уверен, что такая же забота окружала туристов-землян.
— Гвен? — спросил я, предполагая, что она откажется.
Обычно она пила не больше бокала вина за едой. Не больше.
— Неплохо бы «куантро», — ответила Гвен неожиданно. — Мне хотелось бы еще остаться и послушать музыку.
— «Куантро» для леди, — пометил Моррис в блокноте. — А для доктора?
— «Слезы Мэри» и стакан воды, пожалуйста!
Когда Моррис отошел, Гвен негромко произнесла:
— Мне надо поговорить с вами, Ричард… Не хотите ли переночевать у меня? Пусть вас это не пугает: вы можете спать и один.
— Я не столь деликатен, чтобы в гостях у леди спать в одиночку, — ответил я, прокручивая в голове ситуацию: не собираясь пить, она заказала ликер, чтобы сделать мне предложение, которое я не мог принять.
Гвен — особа прямолинейная: я знал,
