Читаем без скачивания Ульфила - Елена Хаецкая

Больше Лупицин свою задницу не слушал – не до разговоров ему сделалось.

После долгих увещеваний Фритигерн соизволил вспомнить людское наречие и сообщил комиту о своем намерении выступить в южном направлении.

Комит разволновался.

Фритигерн объяснил, все так же спокойно и холодно, что обязан что-то предпринять, поскольку дальнейшее бездействие в условиях все возрастающего голода и нужды неизбежно вызовет бунт. А он, Фритигерн, ни в коем случае не намерен допускать до бунта.

Комит, отдуваясь, сел на предложенную ему попону, пропахшую лошадиным потом, – специально для дорогого гостя на голой земле расстелили. Попросил выпить. Ему поднесли. От выпивки чудовищно разило. Сделал глоток – комит сам не знал, что заставило его выпить, жадность ли природная или же соображения вежливости – Лупицин предложил кубок Фритигерну. Тот с улыбкой отказался, добавив, что конскую мочу не пьет. Лупицин залился темной краской. А Фитигерн улыбнулся невинно и извинился за неудачную шутку: «Это просто пиво у нас перебродило». Но Лупицин так до конца и не был уверен в том, что именно пил.

Фритигерн заговорил серьезно. Если комит хочет сохранить в Нижней Мезии мир и покой, он должен действовать сообща с вождями вези. Пусть когорты следуют вместе с племенем, но в отдалении и без всяких там наскоков и выходок. Иначе последствия могут быть весьма тяжелыми.

Где же дукс Фритигерн намерен разбить новый лагерь?

– А что, – прямо спросил Фритигерн и вдруг сделался очень холоден, куда только его мягкость подевалась, – до зимы мы к месту нашего постоянного поселения не доберемся? Мы, вези, знаешь ли, не кочевники, чтоб на колесах жить.

Лупицин пустился в пространные рассуждения и говорил так мутно, что толмач понадобился. Но Ульфила спал, и Меркурин наотрез отказался его будить.

А тем временем по левому берегу Дуная бродили остроготы и союзные им аланы. Алатей и Сафрак, получив у Валента от ворот поворот, пребывали в нерешительности. Общество надвигающихся с севера гуннов никак их не устраивало. Ромеи, принявшие к себе вези, из каких-то непостижимых соображений отказали в помощи остроготам. Но выхода-то все равно не было. Так или иначе придется переправляться через Дунай, понравится это ромеям или нет. До чего же хитрый этот Фритигерн, умеет устроиться.

Ждали только случая остроготы.

И вот случай предоставился. Фритигерн двинулся к югу, и ромеи, которые с него глаз не спускали, пошли за ним следом. А берег-то без охраны оставили. Нет теперь на Дунае никого, кто помешал бы остроготам перейти за Реку. Правда, и помогать им никто не собирался, да не очень-то и нужно. Лодок и плотов добыли и потихоньку двинулись. Корабли, которые все это время патрулировали дунайские воды, ушли назад, к Истрополису.

Вот так и вышло, что весной 377 года в пределах Мезии находилось два бездомных готских племени: одно, прирученное христианством и мирным соглашением, во главе с Фритигерном и Алавивом; и другое, дикое и предоставленное самому себе, во главе с Алатеем и Сафраком, которое бродило, смутно представляя себе, на что решиться.

Вези остановились недалеко от Маркианополя. Этот город, как и многие другие, вырос из старого легионного лагеря и нес в себе как приметы римской военной суровости, так и провинциальной скудости. Он был населен преимущественно торговцами и рыболовами. Западная его часть, более бедная, вся провоняла рыбой, которую солили в огромных каменных цистернах.

На улицах говорили на испорченном каппадокийском греческом, на обкромсанной солдатской латыни, на смеси варварских наречий. Но все хорошо понимали друг друга. Ибо и римляне, и выходцы из различных Дунайских областей, и потомки мезов и греческих колонистов – все они сходились в ту весну 377 года на одном: не нужно нам тут никаких везеготов. От них дерьмом пахнет, они грубы, обычаев наших не уважают, а смеются так громко, что девственницы лишаются девственности от одной только силы звука. В общем, говно, а не люди и нечего им у нас в городе делать. Поругивали правительство в кабаках и на собраниях купеческой гильдии: что за безумная затея полчища варваров на земли наши пускать.

Комит Максим для успокоения граждан свои меры принял. Вези были остановлены в нескольких верстах от городских стен и ходить дальше им было не велено. В самом городе и на подходах к нему были усилены караулы. Под предлогом готской опасности всех входящих в город осматривали чрезвычайно строго: таможня перешла как бы на военное положение и требовала себе на лапу более обычного. Кто казался побогаче, того чуть не обыскивали, вынуждая откупаться от бдительности охранителей порядка.

Тем временем Фритигерн осаждал комита Лупицина просьбами открыть для его соплеменников доступ в город. Комит отбояривался, как умел, – а он умел.

Вооруженные караулы? Да, действительно, был отдан такой приказ. Это распорядился комит Максим, которому вверены заботы о безопасности граждан. Он совершенно прав, комит Максим. В первую очередь он обязан следить за тем, чтобы не вспыхнули беспорядки.

– Какие могут случиться беспорядки, если в город придут несколько вези, чтобы купить хлеба? – спросил Фритигерн. В изнурительных беседах с Лупицином князь был исключительно терпелив и сдержан и мог подолгу повторять один и тот же вопрос, так что Лупицину приходилось туго. Напрягал все силы, чтобы только вывернуться и избежать прямого ответа.

– Ну… Горожане могут предположить начало варварского нашествия. Возникнет паника…

– Но ведь они, конечно же, оповещены вами, что мы добровольно подчинились римской верховной власти? – Фритигерн смотрел на Лупицина совершенно невозмутимо, так что обвинение во лжи как будто и не прозвучало вовсе.

– Разумеется, магистраты знают, что вези – мирные люди и союзники Рима. Но ведь ни на одном из твоих не написано «Фритигерн». – Лупицин постучал себя пальцем по широкому лбу, показывая, где именно должно быть написано. – Они могут обеспокоиться при одном только виде варвара. – Пожал плечами. – Провинция глухая, люди невежественные…

И, желая побыстрее отделаться от настойчивого собеседника, скомкал разговор. Пригласил Фритигерна с родичем его на дружескую пирушку. У вас, вези, кажется, принято все важные дела решать на пирах? Вот и попируем, как вожди…

У простых людей свои заботы, у князей – свои.

Перед тем, как к Лупицину на пир отправиться, остановил Фритигерн дружинника и велел принести весь тот хлеб, что у того еще оставался. Воин нахмурился, но приказание выполнил. И забрал у него князь последнюю еду, поделил между собой и Алавивом, сам съел и Алавиву сказал сделать то же самое. Не голодными же, в самом деле, на пир к ромеям являться, чтобы ромеи шутить над ними стали.

Городская стража вождей готских с их охраной долго пускать не хотела, намекала и торговалась – взятку вымогала. Но Фритигерн стоял твердо, и в конце концов, ругаясь, пустили их стражи без всякой мзды. Неровен час от Лупицина придут, оправдывайся потом.

И вошли в Маркианополь готы, Фритигерн с Алавивом и охрана их в двадцать человек. Глядели по сторонам и удивлялись: и что ромеи так за этот городишко трясутся? Тут и грабить-то нечего. Всего богатства, что соленая рыба, да, может быть, в некоторых семьях по ларям какая-нибудь рухлядь припрятана.

У помещения претория их сам Лупицин встретил. Максим рядом стоит, даже улыбаться не пытается – противны ему варвары и все тут. Особенно Фритигерн отвратителен был Максиму.

Несмотря на нужду в хлебе, которую вези испытывали теперь постоянно, князю и в голову не пришло расстаться со своими золотыми украшениями. Носил, не снимая. Еще и встанет так, чтобы солнце на них играло, – стройный человек, обласканный светом, красивый, как архангел Михаил. Доспехи комита Лупицина, хоть и сверкали, начищенные до блеска, но рядом с изысканными украшениями вези из очень хорошего золота – сущая медная кастрюля.

Распорядились охрану варварских князей перед входом оставить. Справа римские легионеры пусть службу несут, слева варварская дружина. Пускай сразу видно будет, что там, в здании, за тяжелой дверью, видные вожди двух великих народов сошлись на богатырском пиру.

Фритигерн распоряжение выслушал, повернул голову и дружинникам своим велел:

– Тут встанете.

И следом за Лупицином в помещение претория шагнул.

При виде изобилия, подготовленного для пиршества, у Алавива вдруг комок к горлу подступил. Замутило его. Чего тут только не было. Перепела и фаршированные яблоки, пропеченная баранина, какие-то невиданные блюда из зерна. Спасибо Фритигерну – догадался, заставил загодя хлеб у дружинника съесть, а то, пожалуй, и стошнило бы Алавива.

Набежали метрески, соблазнительные и почти совершенно голенькие. Два раба с серьезным видом втащили гигантский музыкальный инструмент, сложнейшее сооружение, состоящее из множества труб. Более всего оно напоминало осадную машину. Это была причуда Лупицина, его гордость, которой он намеревался поразить сердца варваров.