Читаем без скачивания Служанка арендатора - Евгения Марлитт

– Не ходите! – сказала она, и это зазвучало так же нежно, как вчерашнее „пожалуйста“.

Глаза Маркуса сверкнули:

– Я останусь, если вы приказываете, – холодно и натянуто произнес он. – Вам, конечно, страшно оставаться одной во время грозы!

– Я не так малодушна, – возразила она с легким раздражением. – Да и грозу я с детства скорее люблю, чем боюсь.

– Тогда я не понимаю вашего желания, – сухо заметил он. – Если бы его высказала добрая сестра милосердия, я знал бы, что оно проистекает из заботливости обо мне и объясняется тем же, чем и вчерашнее посещение…

– Вы ошибаетесь! Она вам ясно сказала, что к этому шагу ее побудило сознание долга по отношению к страждущему человеку, – вспыльчиво бросила девушка и гордо откинула голову.

– И у вас хватает духу лишать меня иллюзии лишь потому, что я легкомысленно и поверхностно смотрел на призвание сестры милосердия?

Она опустила глаза и отошла к двери.

– У вас не найдется ни одного смягчающего слова, чтобы ободрить меня?

По ее лицу было видно, что в ее душе боролись различные чувства, но губы не разжимались, и он с горечью сказал:

– Ну, тогда я уйду с ужасным разочарованием! – вскричал он, отворяя дверь и направляясь через сени к выходу.

Маркус забыл, что в доме есть больной, и его твердые шаги по каменному полу разбудили спящего.

– Агнесса! – раздался его слабый голос.

Маркус видел, как она рванулась в комнату, но на пороге приостановилась и испуганно посмотрела на него, когда он с усилием открывал дверь, чтобы выйти из дома.

19.

Молодого помещика встретил такой яростный порыв ветра, что он едва устоял на ногах, спускаясь с крылечка.

Буря бушевала вокруг него, черные тучи беспрерывно прорезались зигзагами молний. Страшный вихрь заставлял деревья жалобно скрипеть и раскачиваться, грозя и его раздавить, как ничтожного червяка.

Более рассудительный и хладнокровный человек немедленно вернулся бы назад, под спасительную крышу дома, но Маркус этого не сделал!

Он не мог желать лучшего союзника, чем эта свирепая буря и на губах его появилась загадочная улыбка: теперь победа за ним!

Он прошел уже порядочное расстояние, как вдруг сверкнула ослепительная молния, и затем раздался такой страшный удар, точно молния проникла в землю у его ног. На минуту молодого помещика оглушило, и он замер на месте, но когда желтоватый, дрожащий свет молнии исчез, разразился ливень и посыпался крупный град.

В чаще леса был небольшой шалаш для дровосеков, и Маркус бросился к нему. В несколько минут он достиг этого первобытного убежища, сложенного из неотесанных камней, и с крышей из мха.

Забившись в угол, он наслаждался видом разъяренной стихии и думал о том, как радуются теперь бедняки, горячо молившиеся о ниспослании священной влаги, могущей оживить полузасохшие нивы и надежды на урожай, что обеспечило бы куском хлеба потрудившихся бедняков.

Конечно, и добрая Грибель была довольна дождем и с радостью примется печь обещанный пирог…

Буря еще долго бушевала в долине, но, наконец, стало светлее, ливень перешел в дождь и затем окончательно стих.

Послышался шум и щебетанье птиц в ветвях, шнырянье белок и других обитателей леса

Издали донесся шум колес по грязи, который вскоре затих. Маркус догадался, что лесничий вернулся домой, значит, он отпустил сиделку домой и если она чувствует хоть какое-то сострадание к человеку, застигнутому в лесу бурей, то побежит отыскивать его.

Да вот и она!

Девушка шла, имея вид человека, вырвавшегося из тюрьмы – шляпа, перчатки и зонтик остались в лесном домике. Подобрав свой шлейф, она проворно шагала и со страхом озиралась по сторонам, точно боясь увидеть где-нибудь на дороге человека, убитого молнией.

Незаметно выбравшись из шалаша, Маркус пошел следом и догнал ее у берега, где она в отчаянии искала более узкого места, чтобы перепрыгнуть.

Подобрав платье, она уже хотела перейти ручей вброд, но он с быстротой молнии поднял ее с земли, взяв на руки.

Его появление, неслышное по размытой земле, испугало ее своей неожиданностью и она, громко вскрикнув, почти в обмороке склонилась ему на плечо. Лицо ее было залито слезами, но потом прояснилось, и она свободно вздохнула.

– Я это делаю не из любви к человечеству, – с улыбкой шепнул ей Маркус, перенося ее через ручей. – Нет, я не такой человек, и делаю это только для вас!

По ту сторону ручья он нежно опустил ее на землю и быстро отодвинулся, когда она поспешно схватила его за перевязанную руку.

– Вам больно! – вскричала она, бледнея.

– Нет, мне не больно! – двусмысленно произнес он.

Всякий другой понял бы намек, но она была так взволнованна, что не обратила внимания.

– Может быть под повязкой и не все в порядке, но что же делать? – сказал он, пожимая плечами. – Моя здоровая натура сладит с этим сама, а вы идите скорее домой! Старики ужасно беспокоятся о собирательнице цветов, дядя же будет бранить, что вы придете без перчаток; не сходить ли мне за ними?

Она отрицательно покачала головой, и лукавая усмешка появилась на ее заплаканном личике.

– И шляпа осталась там, – продолжал он, – и капли дождя сверкают в ваших волосах, как бриллианты… Но вы можете простудиться, так что спешите домой. Прощайте!

Маркус перепрыгнул через ручей и, не оборачиваясь, пошел через луг к дороге: пробраться по уединенным тропинкам лесной чащи нечего было и думать.

Везде было так много воды, что мягкая глинистая почва представляла сплошную лужу. Маленькая речка, на которой стояла лесопильная мельница, сравнялась с берегами и с глухим шумом неслась по долине. На берегу стоял мельник с веселым лицом.

– Сегодня много хлеба упало на землю с дождем, господин Маркус, – радостно крикнул он помещику.

В открытых воротах его встретил Петер Грибель, лицо которого, тоже сияло от удовольствия.

– Теперь урожай картофеля будет хорош, – заявил он, указывая на влажные поля.

В сенях Маркус столкнулся с Грибель, она несла из кладовой небольшие свертки, на которые весело кивнула головой:

– Это корица и изюм для пирога тильродских детей по случаю сегодняшнего дождя.

– Пирог с изюмом, это чудесно, а я от себя прибавлю вино! – отозвался молодой помещик. – А вы умеете печь свадебный пирог? – весело спросил он, обнимая толстушку и повернулся с нею несколько раз.

– Свадебный пирог? – недоверчиво спросила она. – Где вы были господин Маркус, что возвращаетесь в таком радужном настроении, хотя вымокли, до того, что с вас течет, как с мокрого пуделя? Но разрешите спросить, для кого нужен свадебный пирог? Я, конечно, могу испечь такой, он будет высокий, пышный, и таять во рту, но кто его будет кушать в нашей тихой „Оленьей роще“?

– Кто? – весело отозвался помещик. – Всякий, кто пожелает быть моим гостем! Старый и молодой, богатый и бедный – я всех приглашаю! Кто нашел сокровище, тому нечего скупиться!

Он рассмеялся прямо в лицо изумленной толстушке и побежал вверх по лестнице, напевая прекрасным баритоном известную песенку Георга Броуна:

„Приди ко мне, красавица, скажи мне свое имя.“

20.

Переодевшись и аккуратно причесав свои густые, всклоченные дождем и бурей волосы, Маркус спустился опять вниз.

– Клянусь честью, вы и в самом деле похожи на жениха! – крикнула ему Грибель, любуясь его стройной фигурой и лицом, дышавшим радостным торжеством. – Но не ходите в беседку, – прибавила она, – иначе вы и этот костюм только испортите. Да и нести обед по лужам и грязи тяжело!

– Я буду обедать в восемь часов в своей комнате наверху, – отозвался Маркус, – а до тех пор можете забыть обо мне.

В беседке было душно и Маркус, открывая балконную дверь, чтобы освежить воздух, с серьезной улыбкой покачал головой.

Что за жалкая игрушка человек в руках судьбы!

Два часа тому назад он спокойно выходил отсюда, чтобы дойти до рощи и вернуться обратно… Но судьба погнала его в лес, где, наконец, разрешилась загадка, за что он благодарен ей…

Он был похож на человека, пытавшегося лбом пробить стену…

Подумать только, в его разгоряченной фантазии мерещился даже цыганский табор, а того, что было под носом, он не замечал в каком-то ослеплении.

Впрочем, он даже теперь недоверчиво покачивал головой, думая о гувернантке, добровольно променявшей роскошный образ жизни на тяжелый труд служанки!

Да и не он один, все были обмануты!

Для обитателей „Оленьей рощи“ работавшая в поле девушка была служанкой судьи, арендатора мызы. А единственный человек, знавший истину – старый судья, – особенно постарался усилить всеобщее заблуждение – он просто отрекся от самоотверженной племянницы в рабочем платье…

Старый комедиант!

Теперь все изменилось, и Маркусу не надо разбивать лбом стену, но, не смотря на это, он, как и два часа тому назад, в волнении шагал взад и вперед по комнате…