Проверено, мин нет.
— Разрешите ручку?
— Да, пожалуйста. Верочка, что там у вас?
Оказывается, Верочка уже давно летает за ширмой. Полет феи сопровождался звяканьем и щелчками.
— Все готово, Вениамин Борисович!
— Прошу вас.
Нет, это не кресло. Это противоперегрузочное ложе для космонавтов.
— Располагайтесь. Садитесь глубже. На подголовник не откидывайтесь. Держите голову прямо. Верочка нанесет гель для лучшего контакта. Потом сможете вымыть голову — у нас есть ванная комната. Верочка, приступайте. А я проверю настройки…
Окна задернуты черными шторами. На стенах — звукопоглощающие панели. На потолке — бестеневые лампы, как в операционной. Включенные в четверть накала, они дают мягкий, рассеянный свет. Если не глазеть на потолок — кажется, свет идет отовсюду. Даже воздух флюоресцирует.
Кабинет доктора Калигари?
Рядом с креслом — монитор компьютера. Сейчас его перекрыл широченной спиной Вениамин Борисович, колдуя над программой. Верочка изображала парикмахершу: разбирала мне волосы на пряди, смазывала гелем с ароматом лаванды… Потом взялась за электродики. Два — за ушками. Два — к уголкам глаз. И еще сладкая парочка — к правому глазику, сверху и снизу. Чтоб я так знал, почему к правому — два, а к левому — ни одного…
В финале добрая фея украсила мою голову короной — сеткой с целым ворохом электродов. От них за ширму тянулись пучки разноцветных проводов. Довольно мурлыча, Верочка взяла деревянную палочку — и опять стала копаться у меня в волосах.
Будто вшей искала.
— Вы левша или правша?
— Правша.
— А ближайшие члены вашей семьи?
— Правши. Кроме дедушки Сени. Это важно?
— Да. Откиньтесь на подголовник. Вот так, аккуратненько… Прогоним тестовую серию — и приступим. Смотрите на экран. На нем будут быстро мелькать фрагменты предложений. Старайтесь их прочесть и запомнить. Когда возникнет вопрос — отвечайте «да» или «нет». На основании того, что успели запомнить. Под правой рукой у вас — кнопка «да». Под левой — «нет». Все понятно?
— Вроде, все…
— Внимание на монитор. Начинаем!
Навалилась сонная расслабленность. На экране мельтешили огрызки фраз. Вопросы типа: «Подарил ли любящий брат верной жене самовар?» Я от фонаря нажимал то «да», то «нет». Я. Аз есмь. Такой себе мелкий аз. Прыщ эволюции. Много воды, как в тексте графомана. Кучка химии. Горсть нейронов в черепной коробке. Шебуршат, совокупляются. Выделяют мыслительную слизь. Типа Верочкиного геля. Слизь лезет через поры наружу. Волосы жирные, лоснящиеся. Как от бриолина.
Не волосы — провода.
Красный — злость. Синий — страх. Черный — гнев. Сиреневый — восторг. Серый — апатия. Желтый — удивление. Голубой — равнодушие. Коричневый — усталость. Пурпур — ужас. Текут провода, гудят провода, уходят за ширму.
«Обнаружено новое устройство!»
Ага, это я.
Черный шум — я. Красный шум — я. Серый, желтый, синий — я. Шумим, братцы, шумим. Бегут кривые по экрану. Углы, синусоиды. Мы-то думали — там, в заэкранье, вырастут дворцы. Мечтали — станем Роландами, Ланселотами, Аполлонами. А стали чукчей № 36 и Нанохреном. И вышло, что тут — плоско. Серо. Скучно. Синусоиды да углы. Чем площе, серей и скучней здесь, тем больше, тем страстнее хочется, чтобы там — ого-го…
За что ненавидишь брата своего, Каин?
За то, что живу, как он, Господи.
Доктор Калигари посылал сомнамбулу убивать своих врагов. Бездумного, покорного исполнителя. Пока в ящике лежала кукла, изображающая сомнамбулу, оригинал крался по ночным улицам. Проникал в спальни. Заносил нож. Не зная, что делает; не помня, что сделал. Черт возьми, доктор Калигари хотя бы заботился о своей сомнамбуле. Равнодушие Заразы к судьбе исполнителей, выполнивших миссию, ужасает больше, чем забота доктора-маньяка…
Да?
Нет?
Нет красок. Нет звуков. Черно-белый, немой фильм: «Кабинет доктора Калигари». Снятый без малого сто лет тому назад. Перевертыш, утверждающий в финале: вы все — душевнобольные. Убийцы и убитые, живые и мертвые; разоблачители и жертвы. Ваш мир — психиатрическая клиника. Где директором — очкастый доктор Калигари.
— …Ну, вот и все.
— Уже?
— Понравилось?
— Да.
— Хотите повторить?
— Нет.
— Кнопки можете больше не нажимать. Давайте в ванную — и на выход. Карточку не забудьте.
4
— Боже мой! Волосистая лихорадка Зоммера!
Истеричный вопль ударил в спину.
— Стопроцентный летальный исход! В карантин, немедленно! Вы обречены! Но я не дам вам заразить других!
Сердце ёкнуло. Что за чушь?! Золотарь обернулся, но горлопан был начеку — и снова юркнул ему за спину.
— Не оборачивайтесь! Не прикасайтесь ко мне! Даже не смотрите на меня!
Второй поворот, и Золотарь обнаружил перед собой Кота.
— Купился! — заржал адвокат. — Эй, народ! Где аплодисменты?
Народ жидко захлопал.
— Идиот, — резюмировал Золотарь. — Клинический.
Друг детства шутовски раскланялся.
— Что ты здесь делаешь?
— Стреляли… В смысле, послали. Я шефу — какой медосмотр, в натуре?! Рабочий день йок, время пиво пить! А он меня по адресу. И сюда, и вообще. Я и пошел. А чё делать? Не, ну пивка мы, ясен пень, накатили по дороге…
Судя по густому «выхлопу», накатил Кот от души.
— Что это еще за лихорадка Зоммера?
— Волосистая лихорадка Зоммера! — Кот воздел руки к потолку. — Типичный случай. Дамы! Барышни! Леди! Одолжите зеркало преуспевающему юристу!
— С радостью!
Натэлла — ясен пень, как сказал бы адвокат — успела первой.
— Яков Моисеевич Зоммер, — нудным тоном лектора затянул Кот, — заслуженный юрист Украины и мой непосредственный начальник, лыс как колено. Но для лихорадки, возникающей при общении с ним, характерны вот такие симптомы!
Он сунул зеркальце Золотарю под нос.
Из зеркала глядел панк. «Ирокез»? — нет, «дикобраз»! Волосы после феиного геля стояли дыбом, гребнем, девятым валом. Как и не мылся… Зеркала в ванной не было. Зато фен нашелся.
— Блин…
Глядя на сконфуженного Золотаря, басом захохотала Натэлла. А парни — лохматый и меломан с наушниками — заржали молодыми жеребятами. Кот от души наслаждался произведенным эффектом.
— Таких в наше время стригли, — хрипло буркнул ветеран. — На улице поймают — и ножницами! Или руки за спину, и в парикмахерскую. Машинкой — под ноль!
— Кто в первый кабинет?
— Я! Я в первый! — встрепенулся Кот.
И нырнул в открывшуюся дверь.
Вот так всегда, с обидой подумал Золотарь. Нашкодит и удерет.
— А по твоему делу в Новосибе работают! Я не забыл! — румяная физиономия адвоката высунулась наружу. — Старик, все будет тип-топ! У нас как в аптеке! Пацан сказал — пацан сделал!
Все. Сгинул.
— Стригли? Это ж беспредел, — лохматый волком уставился на деда. — За такое западло в репу дают…
— Беспреде-е-ел! — передразнил его ветеран. — Западло! Нахватались словечек у зеков! Из жизни зону сделали! В мое время порядок был. Это сейчас — беспредел.
— Порядок? Вертухаил, дед? Признавайся!
— Закрой пасть, сопляк!
— На вышке, да? Политических расстреливал?
— Я на танке воевал! Из плена бежал!.. партизанил!
— На Таньке ты воевал, — буркнул меломан. — Без штанов.
— Молчи! Гаденыш…
— Бежал он. Он от Гитлера ушел, и от Сталина ушел… Колобок.
— Ты! — ветеран захлебнулся. — Ты… сволота…
Дед встал. Он вставал долго — кряхтя, боясь потревожить колени, с трудом разгибая спину. В этом не было ничего смешного. Старик, инвалид, одной ногой в гробу, он вставал — страшно. Золотарю даже почудилось, что ветеран с успехом добрался до парня, взял за грудки — и об стену, молча, с размаху…
Знакомой вони не чувствовалось. То ли дед при всем его праведном гневе не был агрессивен, то ли это была какая-то другая, стерильная агрессия. Без запаха. Не один Золотарь уловил странность. Между ветераном и парнем, который тоже вскочил со стула, изобразив какое-то подобие боксерской стойки, образовалась Натэлла. Грандиозная, безмятежная, она повела крутым бедром, и парень вернулся на прежнее место.
С треском.
— Ой! — бегемоточка развела руками. — Я такая неуклюжая…
Левая ручка Натэллы мелькнула в опасной близости от лица меломана. Тот побледнел. Пожалуй, он с большим удовольствием попал бы под грузовик.
— На вашем месте я бы извинилась, молодой человек.
— Это я? Это мне извиняться?
— Вам, — грудь-балкон нависла над упрямцем. — Вежливость украшает.
— Ну, дед… Ты, значит…
Парень скис и завершил мысль:
— Не сердись. Я ж не со зла. Сократили меня. Вот.
— Спасибо, дочка, — вдруг сказал ветеран. Усы его поникли, задор исчез. — Помру я скоро. А все воюю. Не навоевался, дурень. Спасибо тебе.
И левый ус не выдержал — завился винтом:
— Видная ты баба. Золото. Эх, где мои годочки!..
5
— В детстве писались?
— Да.
— До какого возраста?
— Не помню.
— Вспомните. Постарайтесь.
