Ксенофонт напишет другую книгу, которая должна стать намного интереснее — книгу о походе на Вавилон. Если, конечно, мы оба в этом походе выживем.
Сократ подал блюдо с обжаренными в масле мучными шариками.
— Ешьте, господин. Это придаст вам силы.
Я попробовал один шарик. Вкусно. Съел второй. К нему бы кетчупа или майонеза, но и так сойдёт. Подул Николет на ушко, поднёс к её губам шарик. Она наморщила носик: не хочет.
— Утром стратеги выберут Менона старшим, — сказал Ксенофонт. Он взял палку, поворошил угли. Вверх взметнулись искры, на мгновенье стало светлее. — На совете нас снова попытаются убить. Потом скажут, что мы напали первые. Опровергнуть их слова будет некому. Готов умереть, друг мой?
— Что предлагаешь?
— Не ходить на совет. И быть всегда на виду. Если Менон убьёт нас на глазах у гоплитов, он потеряет поддержку армии.
На глазах у гоплитов? Ксенофонт прав, будет так, как он сказал. Однако убийц Менона я не боялся. Каждый раз, находясь в сложной ситуации, я перемещался в тело другого человека. Принципа этого перемещения я пока не понимал, всё происходило спонтанно, без моего прямого участия, но это наверняка можно поставить под контроль и менять тела по собственному усмотрению. Если я научусь этому, то смогу защитить не только себя и Николет, но и всех, кто находится рядом. На совете, когда Менон попытается убить нас, я попробую использовать этот навык в деле.
Я лёг, положил руку под голову. Небо расчертили длинные серебристые дуги. Звездопад. Надо закрыть глаза и загадать желание. Чего бы я хотел? Наверное, того же что и остальные: пусть всё будет хорошо.
Проснулся я сам. Сократ хлопотал возле костра, готовил мучную похлёбку. Ксенофонт точил о камень ксифос. Николет не было. Я огляделся.
— Она ушла к реке, господин, — пояснил Сократ. — С ней Никарх. Он проследит, чтобы никто не мешал ей приводить себя в порядок.
Я встал, потянулся, сделал несколько движений руками. Ксенофонт взмахнул мечом.
— Вот лучшее упражнение для рук. Вспомним детство?
Детство? Ах, да… Я напрягся, вытягивая из мозга воспоминания.
В наших детских играх Ксенофонт всегда побеждал. Он был сильнее, быстрее и старше меня — не на много, но это давало ему преимущество, поэтому он валял меня на тренировочной площадке палестры[22] на потеху прочим мальчишкам. Однако нашей дружбе это не мешало, и до тех пор, пока отец не увёз меня в Спарту, мы часто сходились в учебных поединках. Почему бы не попробовать снова?
Я вытянул из ножен фалькату. Она намного тяжелее его ксифоса, и предназначена не для фехтования, а для рубки. Мне бы и самому было интересно почувствовать разницу между ними и понять плюсы и минусы.
— До первой крови?
— До первой крови.
Ксенофонт проворно вскочил и ударил без предупреждения. Я отклонился, сделал два шага назад и резко прыгнул вперёд. Фальката опустилась сверху вниз, наотмашь. Любой другой лёг бы мне под ноги, разрубленный надвое. Ксенофонт ушёл от удара поворотом корпуса и — будь он проклят! — шлёпнул меня ксифосом плашмя по спине. Не больно, но обидно. Обиду я заглушил тут же. Отец наставлял: никакие чувства не должны застилать разум.
Я отступил, Ксенофонт потянулся за мной, сделал несколько быстрых махов по касательной. Мне пришлось уходить от него по широкому кругу. Можно было подставить фалькату в жёсткой защите, но не хотелось в дружеском поединке превращать лезвие меча в пилу. Ксенофонт понимал, что я буду беречь оружие, поэтому и напирал так нагло.
К нам стали подходить гоплиты. Образовался круг. С разных сторон послышались голоса, предлагающие делать ставки. Кто-то поставил против меня обол. Его не поддержали. Цена выросла до двух оболов, потом до трёх. Было неприятно слышать это, однако факт на лицо — Ксенофонт был лучше. По сути, он давно мог закончить поединок, царапнув меня острием ксифоса, но тянул время. Наше единоборство доставляло ему удовольствие.
Под лавиной ударов я снова был вынужден отходить. Усталости я не чувствовал, дышал ровно, спокойно, и в скорости вроде бы не уступал афинянину, а вот в тактике проигрывал напрочь. Ксенофонт знал больше приёмов, он постоянно маневрировал, заходил слева, справа, вытягивал меня на себя, заставляя проваливаться. Я же, словно будёновец, более-менее сносно владел только тремя ударами.
В какой-то момент я увидел возвращавшуюся с реки Николет. Наш дружеский поединок она восприняла как нечто большее, закричала, схватилась за лицо. Я приподнял руку, мол, всё нормально, не беспокойся, и почувствовал скользящее движение в бок. И сразу острая боль. От неожиданности я вскрикнул, попятился, а Ксенофонт засмеялся.
— Вот и первая кровь!
Я опустил фалькату, приложил ладонь к боку. До этого мне доводилось получать раны только на пожарах. Не знаю, что больнее — ожёг или порез — но в любом случае и то, и другое неприятно. Подбежала Николет, отвела мою руку, и крикнула Сократу:
— Воды!
Ксенофонт фыркнул:
— Ерунда. Зашить, перевязать, через неделю заживёт.
Я был согласен с ним, но Николет так посмотрела на афинянина, что тот невольно попятился под её взглядом. Она промыла рану, Сократ подал иглу с овечьей жилой. Разрез был небольшой, сантиметров восемь. Николет сжала края и уверенно вонзила иглу в кожу. Боль дострелила до самого мозга, но я сделал вид, что ничего не чувствую. Подумаешь… А в мыслях поторапливал её: ну шевелись же ты!
К караван-сараю мы отправились спустя час. Ксенофонт предложил оставить один лох для охраны лагеря, остальные выстроились в колонну по шесть в полном облачении и со штандартами. Сократ напросился со мной, и теперь плелся, приклеившись сбоку, и зевал.
— Ты стал сильнее, — покосился в мою сторону Ксенофонт. — И выносливее. Видимо, в Спарте хорошие школы.
— Съезди как-нибудь, посмотри.
В Спарте в самом деле были хорошие школы. К тому времени, когда отец забрал меня из агелы, я считался лучшим бойцом в панкратионе, это что-то вроде современных боёв без правил. Память отозвалась тяжёлыми ударами и болезненными захватами. Ограничений не было, жестокость приветствовалась. Возможно, это объясняет тот факт, что я так легко расправился с Меноном, хотя я не помню ни одного приёма и ни одной увёртки. Всё произошло на чистой интуиции. А тех двух придурков, из-за которых мне отказали в гражданстве, я не просто покалечил, а сбросил в выгребную яму. Отец меня тогда понял, а эфоры нет, и нам пришлось уехать.
Возле караван-сарая уже всё было готово к похоронам. Тело отца, умащенное и завёрнутое в красный плащ, лежало на погребальном ложе, составленном в виде
