Встретить в такой среде князя, призванного управлять этим народом и пользоваться огромным влиянием в Европе, с такими решительными, смелыми мнениями, с такими противоположными существующему строю взглядами, — не было ли это великим и чрезвычайно знаменательным событием? Когда спустя сорок лет разбираешься в событиях, совершившихся со времени этого разговора, слишком хорошо видишь, как мало соответствовали они тому, что сулило нам наше воображение.
Ведь сорок лет тому назад либеральные идеи были еще окружены для нас ореолом, который побледнел при последующих опытах их применения; и жизнь еще не доставила нам тогда тех жестоких разочарований, которые впоследствии повторялись слишком часто.
Оправившаяся от террора Французская республика, казалось, победоносно шла к удивительной будущности, полной благоденствия и славы. В 1796 и 1797 годах она переживала свои лучшие дни. Империя еще не охладила и не совратила с прежнего пути наиболее горячих приверженцев революции.
Представьте же себе наши польские чувства и желания, нашу неопытность, нашу веру в конечный успех справедливости и свободы, и тогда станет понятным, что в те минуты мы в порыве счастья отдались самым обольстительным иллюзиям. В следующие за этим замечательным разговором дни мы не имели случая говорить с великим князем, но каждый раз при встрече с ним мы обменивались дружескими словами и знаками взаимного понимания.
Вскоре двор переехал в Царское Село. Было установлено, что все придворные кавалеры будут отправляться туда по праздникам и воскресеньям, чтобы присутствовать в церкви, на обеде и вечернем собрании. Туда ездили и ночевать и даже поселялись там для продолжительного пребывания или в очень неудобных небольших флигелях, которые окружали дворец, или же в предместье, где также было плохо, но немножко свободнее, в домах, где не было ничего, кроме стен, окон и дверей.
Вначале великий князь приглашал нас приезжать почаще, затем предложил нам и совсем остаться жить в Царском Селе, чтобы, как он говорил, иметь возможность больше времени проводить вместе. Ему нравилось наше общество, и он искал его, так как только с нами он мог говорить без утайки и высказывать свои истинные мысли.
По вечерам нам разрешалось являться в аппартаменты дворца, когда там находилась императрица, участвовать в прогулках и в игре в горелки, повторявшейся каждый день в хорошую погоду, или же присоединяться к обществу придворных, отправлявшихся под колоннаду (часть дворца, смежная с внутренними комнатами императрицы, которую она больше всего любила). В будни, за общим столом с императрицей обедали только те, кто был на дежурстве. Мне пришлось дежурить один раз. Меня посадили против Екатерины, и я должен был прислуживать ей, с чем справился довольно неловко.
Мы часто возвращались в Царское Село и скоро основались там совсем, на весь сезон.
Наши отношения с великим князем могли только привязывать нас друг к другу и возбуждать самый живой интерес: это было нечто вроде франкмасонского союза, которого не чуждалась и великая княгиня. Интимность наших отношений, столь для нас новая и дававшая повод к горячим обсуждениям, вызывала бесконечные разговоры, которые постоянно возобновлялись. Политические идеи и вопросы, которые показались бы теперь избитыми и привычными общими местами, — тогда имели для нас всю прелесть животрепещущей новизны, а необходимость хранить их в тайне и мысль о том, что все это происходит на глазах двора, зараженного предубеждениями абсолютизма, под носом у всех этих министров, преисполненных сознанием своей непогрешимости, прибавляла еще больше интереса и пикантности этим сношениям, которые становились все более и более частыми и интимными.
Императрица Екатерина смотрела благосклонно на установившуюся близость между ее внуком и нами обоими. Она одобряла это сближение, конечно, не угадывая его истинных причин и возможных последствий. Мне кажется, что она следовала старым традиционным представлениям о блеске польской аристократии, и считала полезным привлечь на сторону своего внука влиятельную семью. Она и не подозревала, что эта дружба утвердит его в чувствах, которые ей были ненавистны и которых она опасалась, и послужит одним из многочисленных толчков к развитию в Европе идей свободы и к новому — увы, эфемерному — появлению на политической сцене той Польши, которую Екатерина уже считала навеки похороненной.
Одобрение императрицей явного преимущества, оказываемого нам великим князем, закрыло рты всем любителям пересудов и придало нам смелости продолжать наши отношения, которые к тому же были так привлекательны. Великий князь Константин, из чувства подражания и ввиду того, что это нравилось императрице, стал выказывать дружбу к моему брату, звать его к себе, заставлял его играть роль друга своей семьи; но между ними не было и речи о политике. В этом отношении моему брату выпал плохой удел. Ни одно из тех побуждений, которые связывали нас с Александром, не существовало для Константина, и его характер, своевольный, вспыльчивый, не признающий никаких внушений кроме устрашения, не сообщал никакой привлекательности тесному сближению с ним. Великий князь Александр просил моего брата, из дружбы к нему, согласиться на это сближение с Константином, но с условием, чтобы интимные признания Александра не передавались Константину, к которому Александр питал тем He менее братские чувства.
Великий князь в начале этого года помещался в большом дворце и не занимал еще отдельного дворца, выстроенного для него императрицей в парке и только что оконченного. Осмотр этого дворца был некоторое время целью прогулок после обеда. Наконец, великий князь перебрался туда, и у него явилась возможность свободнее видеться с нами. Часто он оставлял меня или брата обедать у себя, и когда аппартаменты его дворца были уже окончательно устроены, редко проходил день, чтобы кто-нибудь из нас не приходил к нему ужинать. По утрам мы гуляли пешком, делая прогулки иногда по нескольку верст. Великий князь любил ходить, обозревая окрестные деревни, и тогда в особенности отдавался своим любимым разговорам. Он находился под обаянием начавшейся молодости, которая сама создает себе привлекательные картины, тешится ими, не останавливаясь перед невозможностями, и строит бесконечные планы на будущее, которому, как будто, не предвидится конца.
По своим воззрениям он являлся выучеником 1789 года; он всюду хотел бы видеть республики и считал эту форму правления единственной, отвечающей желаниям и правам человечества. Хотя я и сам находился тогда во власти экзальтации, хотя я был рожден и воспитан в республике, где принципы Французской революции были встречены и восприняты с энтузиазмом тем не менее в наших беседах я обнаруживал более рассудительности и умерял крайние мнения великого князя. Он утверждал, между прочим, что наследственность престола была несправедливым и бессмысленным установлением, что передача верховной власти должна зависеть не от случайностей рождения, а от голосования народа, который сумеет выбрать наиболее способного правителя. Я представлял ему то, что можно было сказать против этого мнения — трудность и случайность избрания, я указывал на то, как страдала от этого Польша и как мало Россия была способна и подготовлена к установлению такого порядка. Я добавлял, что, по крайней мере, на этот раз Россия ничего бы не выиграла, так как она могла бы потерять того, кто был наиболее достоин стать у власти, кто питал самые благодетельные, самые чистые намерения. На эту тему разговоры возобновлялись между нами беспрерывно. Иногда во время наших продолжительных прогулок разговор переходил на другие предметы, касался уже не политики, а природы, и молодой великий князь восхищался ее красотами. Надо было быть очень расположенным к такого рода наслаждениям, чтобы находить их в местности, где мы гуляли; но, в конце концов, все в мире относительно, и великий князь восхищался цветком, листвой деревьев, скромным пейзажем, который открывался с какого-нибудь незначительного холма, ибо ничего нет менее живописного, более некрасивого, чем окрестности Петербурга. Александр любил сады и вид деревень, любовался видом работающих крестьян и деревенской красотой крестьянок. Сельские занятия, полевые работы, простая, спокойная, уединенная, жизнь на какой-нибудь ферме, в приятном далеком уголке, — такова была мечта, которую он хотел бы осуществить и к которой он со вздохом беспрестанно возвращался.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
