В Кировском театре борьба Нуреева за феминизацию танцовщиков-мужчин, за право использовать язык танца для максимально полного раскрытия образа не увенчалась успехом. Нуреев вызвал насмешки, когда захотел выучить женские вариации. Но для него понимание женского танца было очевидной необходимостью. «Я никогда не пропускал спектакли Кировского с участием Натальи Дудинской или Аллы Шелест, – говорил он в 1962 году. – Мужской танец в России был очень грубым. Никто и представить не мог, что можно быть лиричным, что мужчина может исполнять женские па. А я делал это»27.
Интерес Нуреева к женскому танцу исходил не только от присутствовавшей в нем женственности (и он горел желанием выразить ее средствами своего искусства). Прежде всего, он стремился все испробовать, все прочувствовать и в готовом виде преподнести публике.
Став хореографом, Нуреев рискнул ввести в великие балеты Мариуса Петипа мужские соло, основанные на женской технике – с долгими адажио и плавными связками, – которые наконец-то позволили ему доказать, что и мужчина может представить поэтический танец без того, чтобы показаться слишком изнеженным и, соответственно, неестественным. Он считал также, что и женщина должна уметь танцевать, как мужчина, и демонстрировал это в своих собственных постановках.
Британская балерина Моника Мэйсон рассказала в одном из интервью, что, когда она получила роль одной из трех Теней в «Баядерке», Нуреев заявил ей: «Моника, я замедлю твою вариацию, потому что хочу, чтобы ты прыгала очень высоко, как парни». Когда Наталия Макарова увидела это несколько лет спустя, она была в ужасе: «Но он хочет заставить тебя быть похожей на мужчину!»28
Нуреев придавал такую поэтичность мужскому танцу, что его манера двигаться не могла не интересовать женщин. «Это было невероятно: неужели я, танцовщица, могу учиться у него, танцовщика? – говорила Виолетта Верди. – Его адажио были такими красивыми в своей грациозности, что у балерин был повод для размышления. На самом деле Рудольф мог конкурировать с женщинами, а это редчайшее качество у танцовщика»29.
Нуреев танцевал с обольстительной современностью, приковывая к себе все внимание публики. Первой жертвой «русского урагана» стал Серж Головин, звезда Балетной труппы маркиза де Куэваса. В «Спящей красавице» он танцевал Принца, а Нуреев исполнял небольшую роль Синей Птицы, но при этом приковывал все внимание к себе. Один очевидец рассказывал мне: «С того дня, как пришел Нуреев, артистическая уборная Головина сразу опустела. Богемный Париж, толпившийся там ранее, переместился в артистическую уборную Рудольфа». Нуреев затмил и других французских артистов: карьеры таких танцовщиков, как Аттилио Лабис, Сириль Атанасофф, Микаэль Денар, Патрик Дюпон, в один миг были обожжены слепящим огнем Рудольфа. А что говорить о Лондоне, где изливался «яд Нуреева», как когда-то изливался «яд Павловой»? Дэвид Блэр, собиравшийся стать новым партнером Марго Фонтейн, признал себя побежденным. Кристофер Гейбл, удрученный тем, что все-таки должен был уступить Нурееву роль в постановке «Ромео и Джульетта» 1965 года, на следующий год покинул Королевский балет.
Прорыв Нуреева на западную сцену невольно ударил и по Эрику Брюну, в которого Рудольф был влюблен. В 1961 году балетоманы расценивали тридцатитрехлетнего Брюна как одного из самых интересных танцовщиков середины века. В Соединенных Штатах Брюн прославился благодаря незабываемой партии в «Жизели». Он был настоящим принцем классического балета, архетипом идеального танцовщика. В мае 1961 года, за месяц до вторжения Нуреева на западную сцену, американская «Тайм» посвятила ему большую хвалебную статью.
Эрик Брюн с болезненной скромностью признавал свой собственный талант: «В пятнадцать лет меня называли необыкновенным. В девятнадцать я доказал, что такой я и есть. Однако я всегда избегал ответственности. Мне было страшно: вдруг я не сумею выполнить того, чего от меня ждут? До Руди у меня не было конкурентов, а с его появлением я почувствовал, как он меня настигает. Несмотря на приписываемое мне звание „величайшего западного танцовщика“, у меня было ощущение, что я достиг точки невозврата»30. Рудольф был для него и стимулом и одновременно могильщиком.
Нуреев, влюбленный в Брюна-танцовщика, может быть, даже больше, чем в Брюна-мужчину, привязался к нему как к человеку. Брюн был его божеством еще с ленинградских времен, и он решил, что датчанин будет его учителем. «Когда впервые встречаешь того, кем восхищаешься, страшно разочароваться, – говорил он американской балерине Линде Мэйбэрдак. – Иногда твой идол не отвечает твоим ожиданиям. Но с Эриком получилось так, что две души и два сердца признали друг друга сразу»31.
После встречи в сентябре 1961 года эти двое больше не расставались. В Копенгагене Рудольф жил у Брюна. По утрам они давали друг другу уроки. Работали молчаливо и с большой любознательностью, открывая, что в танце говорят на одном языке, но с разными акцентами. Несходство стиля подчеркивалось тем, что танцовщики, по сути, были антиподами друг друга: один благородный, таинственный, поглощенный своим совершенством; другой – экспансивный, предельно искренний на сцене. Один боялся позволить себе лишнего, другой смело экспериментировал. Один – Аполлон, другой – Дионис. К тому же они любовники. Может быть, поэтому гордец Нуреев говорил, что Брюн – единственный, кто может его чему-то научить? Он хочет всего от своего духовного отца, наставника и любовника. Всего, и даже слишком многого.
Брюн очень скоро понял, что Нуреев теперь его главный соперник. Это стало очевидным в феврале 1962 года, когда обоих приняли в качестве «приглашенных артистов» в Королевский балет. Такого еще не было, чтобы знаменитый лондонский балет приглашал иностранных танцовщиков на длительный срок32. «Битник и принц взяли Лондон приступом», – написала «Интернешнл Геральд Трибюн», спешно направившая одного из своих критиков разобраться в ситуации поточнее. Нуреев и Брюн поселились вместе в квартире, которую снял датчанин. Они оба были заняты поочередно в одних и тех же спектаклях: «Жизель», «Лебединое озеро», «Спящая красавица», «Сильфида», «Дон Кихот»… Соревнование между двумя любовниками началось.
Нуреев присутствовал на каждой репетиции Эрика Брюна и его партнерши Сони Аровой. Он позволяет себе делать замечания, что-то советует, и это так действует на Брюна, что датчанин однажды доверительно сказал своей партнерше: «Я чувствую, что больше неспособен быть классическим танцовщиком». Нуреев же не видел ничего плохого в сравнении их танцевальных концепций. Но король-лев (Брюн) все более ощущал, как молодой тигр (Нуреев) нападает на него. Получилось так, что новый любимчик балета отправил в нокаут артиста, которого сам же и боготворил.
