Читаем без скачивания В пьянящей тишине - Альберт Санчес Пиньоль

23 апреля – 24 апреля.

Ужасные бои. Выстрелы в упор покрыли балкон брызгами синей крови и ошметками мозгов и кишок. Две ночи подряд чудища поднимаются к самой линии кольев, и нам приходится сталкивать их ударами каблу­ков, колоть ножами и рубить топором. В этой ситуации Батис проявляет дикую сторону своей натуры. Когда они приближаются слишком близко, а руки и ноги стра­шилищ цепляются за верхний ряд кольев, Батис бросает ружье и издает воинственный клич. Я отступаю на вто­рой план, продолжая стрелять, чтобы прикрыть его, а он хватает в одну руку свой гарпун, а в другую – топор. Од­ним орудием он колет, другим – рубит. Кафф ранит, ка­лечит и убивает с бешеной энергией, его руки подобны крыльям мельницы-убийцы. Он настоящий демон, яро­стный викинг, пират Красная Борода, берущий корабль на абордаж. В Батисе соединяются все эти персонажи и множество других. От его вида у меня мурашки бегут по коже. Мне бы не хотелось встретиться с таким вра­гом. Борьба происходит на самом деле, и я участвую в схватках здесь и сейчас, но все это подобно наркотиче­ским галлюцинациям. Когда всходит солнце, я испыты­ваю сомнения относительно своего психического здоро­вья. Наша жизнь на маяке невероятна; наша жизнь на маяке – самая абсурдная из всех эпопей. Она лишена смысла.

Я прочитал свои записи. Они никогда не смогут пере­дать охватывающего меня порой отчаяния; любая, даже самая изощренная повествовательная техника не созда­ла бы ничего, кроме бледного образа того кошмара, ко­торому я пытаюсь придать словесную форму. Нам не уйти отсюда живыми, в этом нет сомнения. Я даже не уверен, увидим ли мы первый снегопад.

2 мая.

Я начинаю ощущать некую тень благодарности в по­ведении Батиса. Он ничем не выражает своего чувства, ни одно доброе слово не срывается с его губ, однако Кафф понимает, что мое присутствие помогает ему вы­жить. Он признается мне, что сдерживать атаки сейчас гораздо легче, чем раньше. Ни один человек на земле не смог бы противостоять в одиночку этим полчищам тва­рей, сбежавших из сумасшедшего дома морских глубин. Даже Батис.

Однако жить так дальше невозможно. Наступит день, когда они возьмут нас числом.

3, 4 и 5 мая.

Все по-прежнему. Я не могу понять Батиса. Его душев­ное состояние, на мой взгляд, совершенно не соответ­ствует той опасности, которая нам угрожает. Чем отчаян­нее наше положение ночью, тем счастливее он выглядит днем. Это какая-то эйфория сражений, желание бросить­ся в пропасть. Кафф не желает понять, что бои на маяке – не рокировка на шахматной доске, и поражение хотя бы в одной из партий означает нашу гибель.

6 мая.

Ночью: выстрел Батиса задел мою руку. Пуля порва­ла рукав и вошла неглубоко. Но он стрелял в чудовище, которое на меня наседало, и мне остается только оправ­дать его действия и поблагодарить.

7, 8, 9, 10 и 11 мая.

Штурмы невероятно мощные. Нескольким чудови­щам удалось вскарабкаться по противоположной стене маяка и напасть на нас сверху, где кольев не так много. В полном смысле слова: они падали на нас как снег на го­лову. Мы стреляли вверх и вниз, откуда они тоже появ­лялись. Сейчас мы тратим в среднем пятьдесят патро­нов за ночь. Ни в одном страшном сне невозможно увидеть столько чудищ.

Позже: серьезная ссора с Батисом. Он обвинил меня в том, что я не уделяю достаточно времени укреплению стен маяка стеклами и гвоздями. Я возмутился. Даже от нечего делать я работаю вдвое больше, чем он. Мы осы­пали друг друга ругательствами. Я обозвал его тупой скотиной и прокричал, что, кроме как трахаться, он ни­чего другого делать не умеет. Кафф грозился урезать мои права и впервые за все время назвал меня оккупан­том. Еще никогда мы не опускались так низко.

12 мая.

Чудовище вцепилось мертвой хваткой в правую ногу Батиса. Я хладнокровно убил его выстрелом в упор, но, падая, оно сорвало с ноги Каффа сапог и снесло ему пол­пальца. Он залечивал рану без единого стона.

Но жить так дальше нельзя.

8

Участившиеся бои привели к тому, что наши силы постепенно истощились. Мы напоминаем двух альпинистов, совершающих восхождение на гор­ную вершину, испытывая недостаток кислорода. Наши движения стали чисто механическими. Если мы начина­ем разговор, то ведем его как посредственные актеры, которые разыгрывают скучную пьесу. Моя усталость от­личается от изнеможения первых дней; это усталость бе­гуна на длинные дистанции, менее заметная, менее от­чаянная, но в то же время гораздо более глубокая. Мы почти перестали разговаривать. Нам нечего сказать друг другу, как двум узникам, приговоренным к смертной казни. На протяжении многих дней единственными сло­вами, слетавшими с губ Каффа, был окрик «Камерад», – когда ему от меня было что-нибудь нужно, или преду­преждение «zum Leuchtturm» по вечерам.

Опишу типичную картину: обычно я не сплю, зани­маясь какой-то необходимой для укрепления позиций работой. Иногда, за неимением других занятий, подни­маюсь на верхний этаж, к прожекторам маяка. С самой верхней точки здания передо мной открываются необъятные дали. Я не теряю надежды, что на горизонте по­явится какой-нибудь сбившийся с пути корабль. Но он не появляется. На крыше маяка, на ее конической вер­шине, прикреплен простой железный флюгер. С того места, где я стою, его не видно, только слышно, как он тоскливо скрипит. Куда он указывает, не имеет никако­го значения.

Сразу после полудня плотные волны розового цвета окутывают остров, подчеркивая его ничтожность посре­ди самого печального из океанов. На верхушках деревьев играют матовые отблески. Чувствуется отсутствие тепла, того тепла, которое испускают живые существа, когда движутся, я не говорю сейчас о градусах на термометре. Ни одной птицы. На южном берегу есть небольшая роща, деревья спускаются к самой воде. Листва касается поверх­ности моря, словно занавес, как это бывает на берегах тропических рек. Здесь этот пейзаж кажется неуместным. Стоит перевести взгляд немного дальше, и я вижу свое первое пристанище. Расстояние до него чуть больше ты­сячи метров. Но такое ощущение, что от этого дома меня отделяет целая эпоха. Сейчас я смотрю на него с точки зрения солдата. Думаю о нем, как об оставленной пози­ции, ничейной территории, которую не смог бы отвое­вать даже под командованием Александра Македонского.

Я стою на балконе. Внизу – Батис. Он ходит. Нет, луч­ше сказать, – в движении. Кажется невероятным, сколь­ко дел он умеет находить для себя здесь, на маяке. Как бы ни было истощено его тело, какой бы холодной ни была душа, он всегда чем-то занят. Кафф спит, трахает­ся и сражается, а остальное время умеет посвятить са­мым разным мелочам. Например, может часами точить какой-нибудь гвоздь с усердием азиата. Или, рассупо­нившись и закрыв глаза, подставляет пузо солнечным лучам. Если он еще разинет рот – станет похож на крокодила. Все остальное ему безразлично.