не оппортунистка[7]. Я даже сейчас не постесняюсь сказать, что мне импонировала
Его программа. Там было много справедливой критики либерализма… Но такой радикализм? Такое безумие! Напасть на ребенка! Такая низость! Дети — священны! Они вне войны и конфликтов. Но он пришел к Поттерам, чтобы убить наследника древнего Рода! Какой позор!
«Да, — кивнула мысленно Анна, — теперь все всё понимают, но клеймо-то с руки не стереть!»
— Ходят слухи, — сказала она вслух, — что он может вернуться. — Мне один колдун в Швейцарии сказал, что Лорд использовал какой-то ну уж очень темный ритуал. Так что всякое возможно.
— Звучит угрожающе, — покачала головой Белла. — Я… Да, что там! Зачем врать? Я была полностью за него. И сейчас бы поддержала, не задумываясь, но Вальбурга права, нападать на детей? И потом мне же дочку еще поднимать!
«Что ж, — решила Анна. — Такой вариант Беллатрисы мне нравится больше, чем ее свихнувшаяся на крови вариация!»
— Вы были там вместе с Сириусом, — неожиданно сказала Вальбурга.
— С чего вы взяли? — вполне искренно удивилась Анна. Одно дело ее домыслы, и совсем другое — фантазии старой ведьмы. Факты были ей пока недоступны.
— Он был здесь в ночь с тридцать первого на первое, — сказала почти шепотом Вальбурга.
— Я тебе, Белла, об этом не рассказывала, — повернулась она к племяннице. — Вообще никому… Но, — она снова смотрела на Анну, — ты вернулась. Я не могла никому ничего возразить, мне бы никто не поверил. Я его мать, глава темного рода, пособница Сами-Знаете-Кого. А ты была мертва. Он так сказал. Считал, что ты умерла, и… Неважно! Это уже сантименты, которые к делу не относятся. Но, если ты жива, если вернулась…
«Есть в этом что-то, — согласилась с Вальбургой Анна. — Никто же не знает, что я вообще ничего не помню. Может быть, мое свидетельство поможет вытащить его из тюрьмы?»
И в этот момент с ней произошла невероятная вещь: она вспомнила. Это не было похоже на «Внутренний Голос», которым память Анны общалась с ней в первые недели после ее «воскрешения». Не диалог, не подсказка, даже не девятый вал информационной бури, когда она одномоментно получала от прошлой себя целые языки, — латинский, немецкий, древнескандинавский, — и большие разделы знаний, типа «Древних рун» или «Нумерологии». А в последнее время, «память», вообще стала работать гораздо тоньше и «на пониженных оборотах». Все еще подбрасывала «по доброте душевной» какие-то крохи, но очень скупо, размеренно и совсем нечасто. Однако сейчас это была именно Память с большой буквы. Возник даже эффект полного «погружения» в то самое прошлое. И она вспомнила по-настоящему.
Дела в те дни шли отвратительно. Тучи сгущались, и было полное ощущение надвигающейся беды. Казалось бы, куда хуже? Война «малой интенсивности» тянулась уже почти два года. Но сейчас она стремительно превращалась в полномасштабную гражданскую войну. Видеть это было дико и страшно, и от бессилия остановить этот кошмар сжимались кулаки. И все-таки никто не мог даже предположить, что все решится вот так сразу, в один проклятый день. Тем более, никто не думал о смерти. Вернее, думали, — как без этого, — но как-то отстраненно, «не принимая близко к сердцу». Молодые редко думают о такого рода вещах. И тем не менее, воспитание брало верх. Традиция требовала, чтобы, идя в бой, ты не оставлял за собой недоделанных дел и неисполненных обязательств. Осознав, что она смертна никак не меньше Маккинонов, в последние дни октября она начала потихоньку приводить дела в порядок. И в тот день, вернувшись домой с какой-то пьяной Хэлоуинской вечеринки, — где и у кого, она была, так и не вспомнилось, — Анна села писать письмо… Кому? Какой-то женщине по имени Гита, о которой снова же ничего не помнила. Итак, она сидела у секретера и писала письмо, когда перед ней прямо из воздуха соткался серебристый призрачный грим.
— Прости, милая, — сказал Патронус Сириуса его незабываемым мягким баритоном, — я знаю, что не должен этого делать, но здесь сейчас убивают Поттеров …
И еще один фрагмент.
Ночь была освещена пожарами, — в Годриковой впадине горели дома, — и расцвечена цветными росчерками проклятий… Весьма впечатляющая картина. Подлинная иллюстрация к теме Гражданская война в волшебной Британии. Впрочем, Анне было не до красот. Она уже порядком выдохлась, — бой слишком быстро принял ожесточенный характер, — и не знала, сколько еще выдержит сражения такой интенсивности. Устанет, начнет ошибаться, и все, собственно. В бою нет места промахам…
Краткой аппарацией она переместилась ближе к соседнему дому, в который мгновение назад попала «Бомбарда Максима», увернулась от чего-то вроде «костедробильного», ударила с двух палочек длинной серией атакующих заклятий, и очередная атака пожирателей захлебнулась. И Анна вдруг оказалась, словно бы, в паузе между прошлым и будущим, в крошечной лакуне в ткани мироздания. И этого мгновения ей как раз хватило, чтобы окинуть поле боя своим фирменным «долгим» взглядом. На стороне Света, — как бы претенциозно не звучало это название, — сражалось сейчас человек пятнадцать. Впрочем, «сражались» неподходящий термин. Четверо были убиты, пятеро достаточно тяжело ранены и тоже вышли из боя. В строю оставались она и еще шестеро бойцов, из которых в лицо она нынешняя знала лишь Блэка и Фрэнка Лонгботома…
А потом «пауза» завершилась, и ей пришлось выставлять щиты. Три щита один за другим, и каждый мощнее предыдущего. На то, чтобы контратаковать не хватало времени и сил, потому что против нее вышел настоящий тяжеловес. Валериан Долохов — младший брат Антонина, — считался одним из сильнейших боевых магов Темной стороны. Их бой продлился считанные секунды, и Анна все время чувствовала, что проигрывает. Уступает в скорости кастования, не так точна, как надо бы, и вкладывает в заклинания меньше сил, чем ее противник. И все-таки она смогла. Не победить, об этом не могло быть и речи, но хотя бы не проиграть. Он убил ее, — какое-то неопознанное смертельное проклятие, — а она его. Била наверняка, Авадой, и последним, что она запомнила, были мертвые глаза Долохова…
Это было невероятное погружение в прошлое. Эмоционально тяжелое, но первое такого рода воспоминание за все время ее жизни в этом мире. Что-то, что дало ей массу новой информации о самом бое и о людях, которые в нем участвовали. Она, разумеется, не могла так сразу опознать всех, кого увидела внутри открытого ей воспоминания, но зато запомнила их лица и могла теперь попробовать узнать, кто был кем в ордене Феникса. Однако, куда важнее было то, что Анна узнала о самой себе, о той, какой она была прежде. Это была попросту выдающаяся
