Кроме того, союзники опасались, что переворот может вызвать новую гражданскую войну в самом антибольшевистском лагере. По свидетельству английского историка П. Флеминга, первая реакция официального Лондона на известие о перевороте (лишний раз подтверждающая непричастность англичан к нему) была близка к панике.[58] Лишь офицеры британской военной миссии, успевшие изучить ситуацию на месте и самого Колчака, были спокойны. Благоприятная в целом реакция сибирского общества на переворот и последовавшие официальные выступления Верховного правителя, рассчитанные на международное общественное мнение и в обтекаемой форме заверявшие в отсутствии «реставрационных» намерений, успокоили и остальных. Верховного правителя посетили руководители зарубежных миссий, поздравляли и выражали удовлетворение. Но при этом как истые представители западных демократий, они не забывали в дипломатичной форме выражать надежды своих правительств на восстановление в России в дальнейшем, после победы над большевиками, принципов демократии. Вот характерная выдержка.
Из письма Колчаку британского верховного комиссара в Сибири Ч. Эллиота от 19 января 1919 г.:
«Ввиду того, что Ваше Высокопревосходительство приняли на себя верховную власть в Омске, Великобританское правительство желает выразить свое горячее сочувствие всем усилиям к установлению свободного русского государства на твердых основах общественного доверия» (выделено мной – В.Х.).[59]
Аналогичным было и послание представителя Франции. Эти отклики союзников не были обычными дипломатическими реверансами. Характерно в этом отношении признание полковника британской военной миссии Дж. Уорда: «Я, демократ, верящий в управление народа через народ, начал видеть в диктатуре единственную надежду на спасение остатков русской цивилизации».[60] Столь велико было разочарование Запада в потенциале русских демократических партий.
* * *
Однако были и серьезные выступления против переворота. Эсеровские и меньшевистские газеты расценили его как реакционный, как «первую ступень восстановления монархии, первый шаг к полной и неприкрытой реставрации»,[61] язвительно называли Колчака «Александром Четвертым».[62]
Центрами сопротивления «слева» стали съезд членов Учредительного собрания в Екатеринбурге и «совет управляющих ведомствами» в Уфе. Съезд членов Учредительного собрания готовил возобновление деятельности этого разогнанного большевиками парламента к началу 1919 года. С ним в Екатеринбурге находилось и руководство партии эсеров во главе с Виктором Черновым – председателем Учредительного собрания.
Уже утром 19 ноября съезд на пленарном заседании принял воззвание «Ко всем народам России» с призывом к борьбе за устранение «кучки заговорщиков». В планах были формирование и посылка в Омск отряда войск. Но на призыв не откликнулись ни солдаты, ни рабочие, прежде предоставлявшие вооруженную дружину для охраны съезда. Колчак отдал приказ о роспуске съезда и об аресте его руководителей, включая Чернова.
Но пока по городу распространялись прокламации эсеров с призывами к восстанию, вечером того же дня отряд офицеров и солдат из прибывшего с фронта полка, не дожидаясь приказа Колчака, ворвался в гостиницу «Пале-Рояль», в которой проживали члены Учредительного собрания, разоружил эсеровских предводителей и учинил погром. Был смертельно ранен депутат Муксунов. 19 человек во главе с Черновым были арестованы.
Генерал Гайда, командовавший войсками в этом районе, выполнил приказ Колчака, правда, не в полной мере. Учитывая настроения чехов, сочувственно относившихся к «учредиловцам», он два дня спустя распорядился освободить арестованных и выслать в Челябинск, где основу гарнизона составляли чехи. При их помощи многим видным эсерам и меньшевикам, включая самого В.М. Чернова, удалось скрыться. Но в дальнейшем некоторых из них задержали и вновь арестовали.
Офицеры, учинившие налет на депутатов до приказа свыше, во исполнение воинской дисциплины сами подали формальные рапорты о предании их военному суду. Естественно, в сложившейся ситуации судить их никто не стал. Зато по делу ЦК партии эсеров, возглавившей сопротивление перевороту, было возбуждено следствие.
В Уфе против переворота выступили представители местной демократической власти. В своей телеграмме премьеру П.В. Вологодскому уфимцы требовали восстановления «законной» власти, в противном случае угрожая ему именем «врага народа», и разослали эту телеграмму автономным правительствам областей и казачьих войск, а также чехам. Они пытались договориться с генералом Болдыревым, но не преуспели в этом: после колебаний тот все же подчинился Колчаку. 30 ноября Верховный правитель отдал приказ об аресте уфимских «мятежников».
Чтобы предотвратить попытки вооруженных выступлений против новой власти, Колчак 23 ноября издал приказ населению сдать имеющееся на руках оружие, за исключением охотничьих ружей. На хранение револьверов и пистолетов (кроме наганов, в которых нуждалась армия) требовалось персональное разрешение местных военных властей, которое, понятно, могло выдаваться далеко не каждому. В начале декабря за попытки нелегальной борьбы с новым режимом по распоряжению Колчака были вновь произведены аресты членов Учредительного собрания.
Тем не менее вооруженные выступления против власти все же последовали. В ночь на 23 декабря большевики подняли в Омске восстание. Они захватили тюрьму, железнодорожный мост через Иртыш и пригород Куломзино. Колчаковская контрразведка была осведомлена о подготовке восстания и накануне приняла своевременные меры, арестовав штаб заговорщиков. Восстание было жестоко подавлено в тот же день частями гарнизона: по официальным данным, 277 повстанцев убито на месте, 166 расстреляны по приговору военно-полевых судов.[63]
При этом от самосуда офицеров погибли освобожденные повстанцами из тюрьмы депутаты Учредительного собрания в количестве 8 человек (Барсов, Брудерер, Лиссау, Локтев, Марковецкий, фон Мекк, Саров и Фомин[64]), хотя сами они в восстании не участвовали, а после его усмирения по приказу властей добровольно вернулись в тюрьму. Остальные находившиеся в тюрьме депутаты после усмирения восстания были отпущены на свободу.
В обстановке военного времени такая суровая практика была оправданной и применялась везде и всегда. Другое дело, что при подавлении подобных восстаний нередко их участники становились жертвами самосудных расстрелов на месте, но и эти эксцессы в такой обстановке являлись по существу неизбежными. На территориях, занятых красноармейцами, подобное происходило еще чаще и нередко в более жестоких формах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
