Стоявшие на Дальнем Востоке японские и американские войска оставались независимыми от Жанена и тоже в борьбе не участвовали, хотя японцы держали там 40-тысячный корпус (первоначально даже до 70 тысяч солдат) на территории от Тихого океана до Забайкалья (американцы – всего лишь 7-тысячную бригаду).
Все это тем более показательно и тем убедительнее развенчивает утвердившийся расхожий миф об «интервенции», что общим тоном либеральной сибирской и уральской печати того периода было недовольство по поводу отсутствия военной помощи от союзников. Омская газета «Заря» недоумевала: «Становится все более туманной и непонятной линия поведения союзников. Каких-нибудь полтора иностранных корпуса… в связи с частями нашей молодой армии могли бы решить в несколько приемов судьбу советских фронтов».[78] Ей вторила газета «Наша заря»: «Со стороны союзников нельзя уловить даже признака установившегося взгляда на современную жизнь России и ясной последовательной политики».[79]
Чехов, несмотря на усилия союзных представителей, вернуть на фронт так и не удалось. По окончании войны с Германией они рвались на родину, не желая далее сражаться в чужой стране за непонятные им цели, особенно после переворота в Омске, поскольку, как уже говорилось, и в своей массе, и в руководстве чехи были настроены демократически. По свидетельству генерала М. Жанена, президент новорожденной Чехословацкой республики Томаш Масарик в своем кругу называл Колчака «самозванцем и авантюристом». В чешских войсках шло разложение, велась агитация за возвращение на родину. Среди них распространялась карикатура: поросший мхом и грибами старик в форме чешского легионера безнадежно дожидается на берегу Тихого океана парохода союзников с надписью «1989 год». В свою очередь, Колчака в этих условиях бесили попытки чехов «читать мораль» ему. При всей показной «дружественности», отношения между русскими и чехами становились все более натянутыми. Единственно, на что чехи согласились после увещаний союзных эмиссаров, – это нести в тылу охрану Транссибирской магистрали от Новониколаевска (ныне Новосибирск) до Иркутска. Впоследствии, как мы увидим, чехи сыграли роковую роль в судьбе Колчака.
У амбициозного Жанена после неожиданного для него исхода распределения командных функций возникло чувство уязвленного самолюбия и неприязни к Колчаку, которое, возможно, сыграло впоследствии не последнюю роль в предательстве им адмирала. Во всяком случае, в последующих донесениях своему правительству он не упускал случая представить его в невыгодном свете. Так, после одной из официальных телеграмм Колчака министру иностранных дел Франции, содержавшей стандартные, дипломатично шаблонные заверения в уважении принципов демократии, Жанен не удержался и шифром отправил в Париж свой язвительный комментарий: «В телеграмме выражены те мысли, которыми, по нашему мнению, здешнее правительство должно было бы руководствоваться. Было бы счастьем, если бы оно их действительно разделяло. К сожалению, этого нет».[80]
Любопытный факт: в состав французской миссии при Колчаке входил… родной брат известного большевистского деятеля, председателя ВЦИК Якова Свердлова, приемный сын Максима Горького Зиновий Пешков. Пути двух братьев давно уже разошлись. Зиновий был далек от революционного движения, порвал с родной еврейской средой, еще до Первой мировой войны уехал во Францию и принял ее подданство, позднее вступил во французскую армию и впоследствии дослужился в ней до «полного» генерала. Так причудливо расходятся людские судьбы!
Английскую военную миссию при Колчаке возглавлял упоминавшийся уже генерал сэр Альфред Нокс, ранее долгое время работавший в России в качестве военного атташе, а во время войны – представителем при Ставке. Нокс хорошо знал Россию, следил за перипетиями политической борьбы в ней, владел русским языком. На него было возложено снабжение колчаковской армии. Он эту работу добросовестно выполнял, к Колчаку относился лояльно, демонстрировал дружеское отношение и сохранил о нем добрые воспоминания. Отражая точку зрения близких к У. Черчиллю военных и политических кругов Великобритании, в одной из своих телеграмм Колчаку (от 10 февраля 1919 г.) Нокс подчеркивал, что его войска «дерутся не только за Россию, но и за весь цивилизованный мир против ужасного большевистского кошмара», и выражал надежду на «спасение России от анархии… пренебрегая атаманством справа и большевизмом слева».[81] (Упоминание Нокса об «атаманстве» не случайно: дикий произвол на местах атаманов и некоторых других наиболее разнузданных представителей колчаковской военщины вызывал порой острое возмущение союзников, особенно американцев).
В ответной телеграмме Колчак, всегда симпатизировавший англичанам, отметил, что Англия дала миру «величайшие образцы государственной мудрости, дисциплины и справедливости»[82] (любопытнейший штрих психологии военного человека! В его понимании справедливость стоит на третьем месте, после дисциплины).
Хорошо знавший Россию и близкий к ее старым правящим кругам, Нокс был убежден в незрелости России для демократии и в необходимости диктатуры. Он и другие члены британской военной миссии сыграли активнейшую роль в поддержке режима Колчака.
Из письма генерала А. Нокса своему американскому коллеге генералу В. Гревсу (март 1919 года):
«Я ни на минуту не допускаю мысли о том, что Колчак является архангелом Гавриилом, но он обладает энергией, патриотизмом и честностью».[83]
Еще более откровенно в этом смысле письмо Нокса У. Черчиллю в январе 1919 года: «Я признаю, что всем сердцем симпатизирую Колчаку… В России не приходится выбирать, и если вы находите честного человека, смелого, как лев, его следует поддерживать, пусть он даже не обладает… мудростью змеи».[84]
Основная помощь союзников белым свелась к снабжению армий А.В. Колчака и А.И. Деникина оружием и обмундированием. Если Красной армии достались огромные запасы со складов и арсеналов бывшей русской армии, то белые были вынуждены прибегать в этом отношении к помощи союзников. Осенью 1919 года все тот же генерал Нокс с полным основанием говорил: «Каждый патрон, выстреленный русским солдатом в течение этого года в большевиков, сделан в Англии английскими рабочими из английского материала и доставлен во Владивосток английскими пароходами».[85]
Получался парадокс: интернационалистское, космополитическое по своим лозунгам советское правительство было вынуждено в тех условиях целиком опираться на собственные силы, в то время как патриотические белые правительства материально зависели от союзных иностранных держав. Отсюда известные иронические куплеты тех лет о Колчаке, подхваченные советской пропагандой: «Погон российский, мундир английский, табак японский, правитель омский...».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
