Глава 12
«…Ичудесами, которые дано было ему творить пред зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив. И он сделает то, что всем – малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам – положено будет начертание на правую руку их или на чело их…»
…Било в глаза яркое летнее солнце. Оно продиралось сквозь похмельную отрешенность от дел земных и царапало лицо жаром.
Клайм приоткрыл один глаз и вновь зажмурился. Кто-нибудь, выключите солнце!… Голова раскалывалась на части, в спину будто вонзили штырь – не подняться, не разогнуться. Ох, тело словно подменили, не родное, непослушное…
Ахая, морщась, хватаясь за поясницу, он сумел-таки кое-как заставить руки и ноги работать. Энергии поддало ворчание жены из кухни:
– Дурак… Пропойца… Управы на тебя нет. По целым неделям пьяный…
Он хотел было поучить ее манерам, но сил хватило только на то, чтобы поднять с пола пустую пивную бутылку и сурово погрозить ею. Жена только фыркнула в ответ на это.
Клайм спустился по ступенькам и поковылял в сад, в тень, в прохладу.
Возле вкопанной в землю скамьи под раскидистой древней грушей сидел вчерашний пес. Клайм остановился. Головная боль, тяжесть в теле, злость на свое временное бессилие – все взорвалось в нем атомной бомбой. Слабость вдруг исчезла.
– Вот же тварь! – процедил он.
Несколько широких шагов – и из тайника под домом изъято охотничье ружье. Клайм на ходу вогнал со стуком два патрона. Пес настороженно приподнял подранное ухо.
Клайм вскинул ружье…
– Чертово отродье! – и пальнул. Неплотно прижатый к плечу приклад полной отдачей врезался в тело и опрокинул некрепкого еще человека. Рухнув на спину, он разразился страшными проклятьями. Чертов пес, помахивая хвостом, пробежал мимо и юркнул в лаз под забором…
– Что же это такое? – сипел Клайм. – Проклятые псы ступить шагу не дают!
– Допился до чертей! – удовлетворенно констатировала супруга, выглянув на выстрел. – Видения начались…
В калитку громко стучали, так что сотрясались ворота. Клайма с улицы окликнули по имени, и он поспешно спрятал ружье подальше с глаз долой.
– Эй, старина, живой? – хрипло крикнул Николас. – В кого палишь?
– Проверяю, не заржавело ли, – проворчал тот в ответ, направляясь к калитке.
Николас был трезв, как стеклышко – ни следа от вчерашней пьянки. И как это ему удается? Черные глаза возбужденно блестели.
– Нету у меня ничего, – бурчал Клайм. – Жена все вылила в раковину.
Он отмахнулся с досадой.
– Помнишь Мика? Похороны сегодня, идешь?
– Не люблю я этого, – ответил Клайм, почесываясь. – Наверное, родственников целая куча соберется…
– Какие родственники? О чем ты? – изумился Николас. – Кроме жены и не было-то у него никого. Правда, приехала племянница его из города. Да только по ней видать, что ничего из барахла Мика ей не надо. Богатая девица… А проводить Мика по чести – наш долг, старина. Хороший был дед.
– Хороший?! – крикнула из кухни жена. – Да поганей человека не было в нашем поселке. Вот и прибрал его черт, прости господи, чтобы нам больше жизнь не портил.
– Вот дура-баба, – заорал Клайм. – Глотку-то заткни!
Он поспешно пошел в дом, оделся подобающе и даже побрился, а потом причесал буйную шевелюру, украшенную благородными стальными нитями седины. Посмотрелся в зеркало и придал своему опухшему лицу выражение скорби. Отлично, грусть верного друга. Он засопел – Мика он терпеть не мог, пока тот был жив. Как-то у них не складывались соседские отношения. Ну и ладно, рыдать над гробом меня никто не заставит.
На похороны они все же опоздали. Сборы Клайма продлились дольше, и на кладбище успели беднягу Мика закопать, отпеть и украсить свежий холмик влажной земли скромными цветами.
Николас с Клаймом пошли сразу в его дом, где сердобольные соседки навели порядок и накрыли столы. Племянницы нигде не было видно, а Клайму дико хотелось посмотреть на богатую городскую девицу. Он вертел головой и сбил свой галстук совершенно на сторону.
После скромного обеда Томас, Николас и Клайм вышли в сад – посидеть под деревьями и покурить в тишине. Несмотря на жару, птицы заливались в ветках, громко стрекотали стрекозы, прилетающие с реки. Натянутый между старыми яблонями гамак сиротливо качался.
Поговорили неспешно о делах. Молча подымили сигаретками. Идти никуда не хотелось.
Клайм чувствовал настоящую тоску. Почему – сам понять не мог. Отчего-то щемило сердце – то ли себя жалко, что годы прошли, то ли глупого Мика. Защипало глаза.
– Пойду-ка я в дом, – сказал он. – Глаза чего-то надуло.
Под ногами скрипели рассохшиеся ступени. Негромко переговаривались женщины, моющие посуду и прибирающие в кухне. Деловито гудели мухи под потолком.
В спальне Мика царил порядок. Даже странно – такой негодяй, как дед, любил, очевидно, чистоту. Кровать аккуратно застелена желтым покрывалом, зеркало трюмо без единой пылинки, несложные аксессуары разложены в строгом порядке – редкая расческа, массажная щетка, наполовину пустая бутылка одеколона, стопка салфеток…
Клайм пригляделся к фотографиям, прикрепленным к зеркалу – Мик и жена, жена одна с букетом цветов, Мик с футбольным мячом в руках – еще молодой, улыбающийся. Вот так новость: все-таки эта старая калоша когда-то умела улыбаться! Клайм воскресил в памяти лицо Мика – глубокие морщины вокруг рта, крохотные глазки, недобро поблескивающие из-под густющих бровей, тонкие плотно сжатые губы, темная с оливковым отливом кожа… Бр-р.
Он шагнул к окну и зацепился носком ботинка за что-то, торчащее из-под кровати. Нагнувшись, он вытащил на свет обычную ученическую тетрадь, раскрыл наугад…
«… Наверное, скоро конец… Я один здесь. По ночам ветер так шумит в трубе, что дыхание от страха останавливается. Все чаще начинаю думать, как мог бы по-другому прожить свою жизнь… И не было бы этих смертей на моих руках…»
Клайм сглотнул. Значит, правы эти слухи – жена не первая убитая им. Были и другие.
Он перевернул страницу. Новая запись.
«Вчера весь день шел дождь. И опять пришла она со своим ужасным псом. Ничего не понимаю, что она говорит. Ладно бы – угрожала или просила, нет. Ничего такого. Я не понимаю, что она хочет от меня. Эта ее собака пускает слюни на мой ковер, а она сидит напротив меня, гладит по голове собаку и говорит, говорит… Ее голос, как гипноз…»
Позади скрипнули половицы. Клайм поспешно спрятал тетрадь за спину. На пороге стояла девушка лет двадцати пяти – худенькая, широкобедрая, в обычном сельском сарафанчике с открытыми плечами, коротко стриженые волосы высветлены перышками – что за дурацкая мода? Печальные темные глаза блестят от недавних слез, и припух носик.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
