«Да, давайте, молодцы, веселитесь, – подумал я – все равно прежде, чем вы успеете заметить, жизнь уже поменяет роли, и это вы будете сидеть на этой проклятой лавке и служить мишенью какого-нибудь очередного сопляка».
Потом я опустил взгляд и заметил, что у меня расстегнута молния на ширинке: трудно придумать что-то более смешное для восьмилетнего придурка. Тогда я исправил свою оплошность и скорчил троим моим преследователям ласковую мину, сделав им знак подойти ко мне. Дитятки присмирели, но самый рослый из них направился в мою сторону.
– Привет, – обратился я к нему сердечным тоном.
Он ответил, не поднимая глаз.
– Ты знаешь, кто я такой?
Руки этот молокосос держал продетыми под лямки рюкзака. Взглянув на меня, он отрицательно помотал головой.
– Я полицейский, – сообщил ему я, по-прежнему улыбаясь и все тем же ласковым голосом.
Он уставился на меня во все глаза.
– Ты знаешь, что некрасиво смеяться над полицейским? Это то, чего никогда нельзя делать, твоей маме стоило бы тебя этому научить!
Он опустил голову. Когда я захочу, я умею напустить страху.
– Ну и что я должен теперь сделать? Отвести тебя с собой в участок?
В этот момент мальчишка заплакал, еще чуть-чуть – и одна из мам могла бы обратить внимание на происходящее. Может, я и правда перегнул палку со своим представлением, поэтому я поднялся с места и попытался исправить положение.
– Ну что ты, не волнуйся, – сказал я, – полицейские добрые. Пойдем, я куплю тебе мороженое!
Однако он удрал от меня к друзьям, и после недолгого совещания они все вместе обратились в бегство. На мое счастье, случившегося никто не заметил. Но самое главное было еще впереди. Я забрал внука, и мы пешком двинулись по направлению к конторе его матери. Только вот всем известно, что как старый, так и малый не могут слишком долгое время гулять спокойно, не испытывая нужду опорожнить мочевой пузырь. И поэтому мы вошли в один большой магазин и устремились в туалет. Всякий раз, когда мне случается посещать общественный туалет, я благодарю Бога за то бремя, что болтается у меня между ног. Если бы я был женщиной, я бы предпочел описаться, чем выстаивать всю эту очередь. Так или иначе, я помог Федерико, а потом сказал ему выйти и подождать меня снаружи; по правде говоря, если бы он увидел, как я мочусь сидя, многие из его идеалов рухнули бы в одно мгновение.
Проблема в том, что когда я вышел из туалета, Федерико не было. Я подумал, что он отправился ждать меня к выходу из магазина, но это было не так. Тогда я вернулся к туалету и стал спрашивать у женщин из очереди. Никто не видел никакого мальчика. Меня прошиб холодный пот. Правда в том – и я уже это говорил – что я не в состоянии следить за внуком: в моем возрасте уже другим нужно было бы следить за мной, а не наоборот. Короче, я обшарил сверху донизу весь магазин, прежде чем заметил этого несносного мальчишку, который преспокойно гладил щенка лабрадора. Я подбежал к нему и, даже не переведя дыхания, завопил:
– Федерико, какого хрена ты творишь? Я же сказал тебе не двигаться с места!
Несколько секунд он отчаянно старался не заплакать, и губы у него прыгали от усилий сдержаться, но в конце концов он горестно разрыдался. Тогда владелица собаки, грозно посмотрев на меня, заявила:
– Что это за манеры?
– А вы вообще молчите, – огрызнулся я ей. – Вы разве не заметили, что ребенок один? Вам не пришло в голову, что его, может быть, кто-то ищет?
Она тут же ретировалась, пробормотав в ответ:
– Да как вы себе позволяете…
– Позволяю, позволяю, – резко проговорил я, – и скажите еще спасибо, что у меня сегодня хорошее настроение!
Я сгреб Федерико за капюшон толстовки и потащил его на улицу. Около десяти минут мы не раскрывали рта – он был занят тем, что пытался перестать плакать, а я терзался угрызениями совести. Я умею развлечь проститутку, прикинуться генералом армии, приструнить мужа, бьющего свою жену, умею расшевелить старого доходягу и вытащить его из кресла или приютить у себя дома того, кто нуждается в убежище. Но я не умею быть заботливым дедом – я не в состоянии дать свою любовь тому, кто имеет на нее все права.
Так я думал, пока шагал в молчании вместе с внуком, и так же я думаю сейчас, сидя на диване в конторе дочери, где рядом со мной спит Федерико, а Звева пишет апелляцию. Я смотрю на нее, и мне кажется, что я ее не узнаю. Не понимаю, от кого она могла взять всю эту злость, за которой она прячется. Она очень жесткая и даже внешне представляет собой сплошные острые углы. Я бы на такую женщину и смотреть не стал: мне нравятся легкие изгибы, которые можно преодолеть с двигателем на низких оборотах. А вот резкие повороты меня раздражают, они заставляют меня понижать передачу. Моя дочь похожа на горный перевал: она представляет собой кучу крутых поворотов.
– Слушай, я пойду, – говорю я, чтобы отвлечь ее внимание от тех угроз, которые, как я могу себе представить, она сейчас потоком изливает на клавиатуру.
– Подожди, я уже почти закончила. Пообедаем вместе?
Час от часу не легче.
– Окей.
Она возвращается к своим запугиваниям, а я снова принимаюсь ее разглядывать. Я спрашиваю себя, как можно целый день только и делать, что требовать, чтобы ближнему заплатили за чью-то чужую провинность. Но, может, для меня самого так даже и лучше: пусть лучше Звева выплескивает свою досаду за то, что ей чего-то не хватало в жизни, в зале суда, чем предъявляет за это счет мне.
Я поворачиваюсь к внуку. В конце концов я попросил у него прощения, поцеловал его и купил ему одного из Гормити – маленьких пластмассовых монстриков высотой около десяти сантиметров, которому я был благодарен за то, что он переключил на себя все его внимание. В самом деле, Федерико, полностью поглощенный своим новым другом, вскоре позабыл о том, что его дед – сволочь. Кажется, ни у Звевы, ни у Данте я никогда не просил прощения, и может быть, не просил его даже у моей жены. Просто я всегда думал, что извинения тем, кто их получает, нужны скорее для того, чтобы убедиться в собственной правоте, чем для того, чтобы положить конец ссоре. Вот только в старости все мелькает у тебя под носом так быстро, что ты не можешь позволить себе тратить драгоценное время, строя разные невероятные предположения. Поэтому сейчас я прошу прощения и считаю вопрос закрытым.
– Окей, я закончила. Пойдем, – внезапно говорит Звева и подает мне руку, чтобы я мог на нее опереться. Странно, но она улыбается. Я поднимаюсь, соблюдая осторожность, чтобы не разбудить Федерико. Мы бы так хотелось не подчиняться ее предупредительному жесту и сунуть руки в карманы, но это бы ее обидело. Попробуй-ка объяснить ей, что старик, который из кожи вон лезет, чтобы не чувствовать себя стариком, почувствует себя еще большим стариком, если будет опираться на дочь. Так или иначе, но пытка длится недолго – столько, сколько потребовалось, чтобы пройти по коридору, в конце которого Звева заводит меня в комнату для совещаний. Я с удивлением озираюсь вокруг и спрашиваю:
– Мы разве не должны были идти обедать?
– Конечно, – откликается она все с той же улыбкой, что и две минуты назад, – мы будем обедать здесь.
– Здесь?
– Здесь, – коротко отвечает она.
В этот момент входят две работницы с листочками А4 в руках и раскладывают их на стеклянном столе, другими словами – накрывают с их помощью стол, как если бы это были салфетки. Я в ужасе смотрю на все это до тех пор, пока Звева не приглашает меня садиться к столу. Проходит несколько секунд, и появляется долгожданная еда: салат из кукурузы с тунцом и ломтик цельнозернового хлеба.
Девушки желают нам приятного аппетита и уходят на обеденный перерыв. В конторе остаемся только мы со Звевой и Федерико, который спит в соседней комнате в компании Гормити. Как же ему повезло, хочется мне добавить: уж лучше отвратительный монстр, чем взвинченная, заведенная Звева. Полагаю, моя ошибка в том, что я встречаюсь со своей дочерью только у нее на работе – может быть, за ее пределами Звева более человечная и приятная.
