После ухода командира приступы кашля как рукой сняло.
— Теперь всё зависит о тебя, — сказал Мышак, — Я дам заключение, что здесь ты не можешь получить необходимого медицинского обслуживания и рекомендую тебя перевести. Большего я сделать не могу!
На следующий день Кефалин отправился в Пльзень. На его счастье, в Непомуки как раз отправлялся грузовик с грязным бельём, а оттуда до цели оставался какой‑нибудь час поездом. На вокзале больной заказал две кружки холодного пива, чтобы ещё немного разбередить воспалённые слизистые, и направился к военной больнице. По дороге Кефалин ради развлечения придумал для себя такую игру — решил, что во время пребывания в городе не отдаст честь ни одному офицеру ни при каких обстоятельствах. Ему встретилось несколько, и всё сошло гладко. Каждый из офицеров при виде чёрных погон лишь махнул в душе рукой и предпочёл смотреть в другую сторону.
Только на самом подходе к больнице Кефалин увидел приближающего старшего лейтенанта с красной повязкой на рукаве. Патруль, а значит, серьёзная опасность! Но игра есть игра, и надо соблюдать правила до самого конца. Кефалин стиснул зубы и честь не отдал.
— Товарищ рядовой! — заорал старший лейтенант, — Почему не приветствуете старшего по званию?
Кефалин, как ни в чём не бывало, продолжал идти.
Старший лейтенант кинулся за ним и схватил за рукав.
— Товарищ рядовой, — кричал он, — предъявите документы!
Кефалин выпучил глаза и придал лицу придурковатое, даже скорее идиотское выражение. Сложив ладонь рупором, он приставил её к уху и со всех сил рявкнул:«Э?»
Старший лейтенант испуганно отскочил и удивлённо заморгал. Поначалу он лишь растерянно перетаптывался, но когда Кефалин на него ещё раз гаркнул»Э?», то развернулся и поспешил прочь. Следующая его жертва уже не носила чёрных погон.
Начальником отделения оториноларингологии в военной больнице в Пльзене был полковник Даремник, приветливый пожилой мужчина, с которым вполне можно было договориться. Когда он увидел погоны Кефалина, то первым делом поинтересовался его гражданской профессией.
— Дружище, — улыбнулся он, — я страсть как люблю послушать чёрных баронов. Столько невероятных историй, жаль, что записать не получается.
Кефалин рассудил, что стоит преподнести ему невероятную историю, чтобы добродушный с виду доктор получил, что хотел.
— Я гастролировал с Сельским театром, — начал Кефалин своё повествование в промежутках между приступами кашля, — и однажды, когда мы выступали в Хлумце–над–Цидлиной, я там познакомился с молоденькой, совершенно прелестной девицей. Звали её Андела, но как потом выяснилось, она происходила из среды бывших эксплуататоров, а её отец, ныне отбывающий наказание, даже был членом правления «Живнобанка». В той деревне никто не осмеливался с ней заговорить, а местный сотрудник госбезопасности непрерывно следил, не готовит ли она акт шпионажа или убийство общественного деятеля. Ну а когда я начал с Анделой встречаться, то тут и решился вопрос о цвете погон моей будущей формы. Коллеги отговаривали меня от Анделы, говорили, что я сам сую голову в петлю, но я не мог её покинуть. Любовь, товарищ полковник, это страшная вещь!
— Вы на ней женились? — заинтересованно спросил полковник.
— Нет, не женился, — грустно ответил Кефалин, — она уехала со мной в Прагу, но через два месяца её посадили за тунеядство. Я в тот раз хотел повеситься, но друг в последнюю секунду меня срезал. Анделу выпустили через восемь месяцев. Но оставаться в Праге ей было нельзя, и она уехала обратно в свою деревню под Хлумцем–над–Цидлиной. Там она прыгнула в пруд. В день её похорон я играл Яна в комедии»Счастье с неба не падает». К счастью, на этом спектакле не особо смеются, поэтому моё трагическое прочтение роли их не смутило. Но об Анделе я не забыл, и кадровая служба, конечно, тоже.
Полковник довольно покивал головой.
— Человеческие судьбы — словно драмы, — посмаковал он, — страсть как люблю послушать. Ну а что, собственно, тебя беспокоит?
Кефалин принялся жаловаться на свою солдатскую долю и расписывать, как тяжело ему приходится работать, порой даже и по шею в снегу. Дважды ему в последний момент удавалось отскочить от падающего дерева.
— По шею в снегу особо не попрыгаешь, — согласился доктор, — разинь варежку, посмотрю, как тебя прихватило. Гм, воспаление гортани. Давно уже?
— Две недели, — соврал Кефалин, — Наш медработник уж не знает, что и делать. Если бы вы видели наш медпункт…
Полковник позвал медсестру:
— Сестра, пишите! Затяжное воспаление гортани, угроза нарушения голосовой функции. Безусловная необходимость перевода пациента в подразделение, имеющее хорошо оборудованный медпункт и обученный медперсонал. Лечение: ингаляции и инъекции глюкозы.
Тут он посмотрел на Кефалина:
— Доволен?
Кефалин засиял, как рождественская ёлка. Он благодарно пожал полковнику руку, и, полный воодушевления, возвратился в шумавскую деревушку, чтобы как можно скорее сменить её на режим майора Галушки на Зелёной Горе.
Глава одиннадцатая. СНОВА НА ЗЕЛЁНОЙ ГОРЕ
Через два дня Кефалин вновь был в медпункте под образцовой опёкой младшего сержанта Воганьки.
— Как я вижу, за время моего отсутствия ничего не изменилось, — оценил ситуацию Кефалин, оглядевшись вокруг.
— А вот ты и попал пальцем в небо! — напыщенно заявил Воганька, — и если бы ты заглянул в комнату по правую руку от тебя, то обнаружил бы там нечто прямо‑таки фантастическое!
Кефалин не заставил долго ждать и решительно распахнул дверь в соседнюю комнату. Из‑под одеяла на него кто‑то неприветливо зарычал. Кефалин увидел некрасивое, перекошенное от злости, усеянное веснушками лицо, которое в нём не вызвало ни малейшей симпатии. Поэтому он тут же захлопнул дверь обратно.
— Что это? — спросил он Воганьку, — Бешенство?
— Как бы не так! — осклабился сержант, — Это уникальный случай, подобного которому в этом замке никто не помнит. Рядовой Бакош, или, что то же самое, рядовая Бакошова! Гермафродитизм! Его призвали в танкисты, как мужчину, а он ни с того ни с сего начал превращаться в женщину. И, к сожалению, совсем не в кинозвезду. С такой рожей замуж ему не выйти, и даже изнасилование ему не грозит. Перевели его сюда, и уже оформили увольнение на гражданку. Завтра или послезавтра поедет домой. Как ты мог убедиться, он не любит, когда его рассматривают!
— Боже мой! — выдохнул Кефалин, — Вот это да! А почему эта новоиспечённая девица лежит в лазарете? Чего ей не хватает?
— У неё не всё в порядке с нервами, — сказал Воганька, — поскольку перед армией она встречалась с какой‑то девчонкой, с которой собиралась пожениться. А главная причина — майор Галушка, который хотел ей воспользоваться, разумеется, в служебных целях, и назначил её в караул. Рядовая Бакошова отказалась выполнить приказ, потому что у неё критические дни, она на нервах и может кого‑нибудь подстрелить. А Таперича видеть не может болтающихся без дела бойцов, поэтому загнал её в лазарет.
— Это правильно! — согласился Кефалин, — праздность — мать беды, а папаша Таперича нам желает добра!
В лазарете было очень приятно находиться, и мысль о том, что он тут будет валяться несколько недель, тоже не стоило сбрасывать со счёта. Воганька полностью его поддержал.
— Скоро уже весна, — мечтал он, — а там уже всё будет по–другому. Я демобилизуюсь, а ту уже будешь старослужащим! Эх, дружище, как я этого жду, ты и представить не можешь!
Кефалин укрылся одеялом и блаженно потянулся. Ему пришло в голову, что в армии есть свои положительные стороны.
Потом на рабочее место прибыл капитан Горжец, тщательно просмотрел историю болезни, и заверил Кефалина, что его заболевание, по всей видимости, потребует дальнейшего лечения.
Боеготовность на Зелёной Горе непрерывно снижалась. Больных и имеющих низкие трудовые показатели отозвали с рабочих мест в караульное отделение, которое теперь представляло собой прямо‑таки потрясающее зрелище. Некоторых особо выдающихся индивидуумов даже пришлось из этого отделения исключить и определить их на работу на склад, в столовую и тому подобные места. Черник, который прибыл в Непомуки на несколько дней раньше Кефалина, был поначалу трудоустроен в качестве свинопаса к трём казённым свиньям, а впоследствии стал официантом в офицерской столовой. И тем и другим он занимался с одинаковой любовью и заботой. Проблемой номер один был доктор права Махачек. Его апатия, которая поражала ещё при призыве на действительную службу, неустанно усиливалась, и представляла уникальное, прямо‑таки очаровательное зрелище. Офицеры при виде его бесились и испытывали неожиданные приступы ярости.
— Махачек, вы же совершенно тупой! — кричал начальник штаба капитан Гонец, — У вас в мозгу ни одной извилины! Объясните мне, как вы защитили докторскую?
