сторону костра, и в свете пламени его лицо было еще более красивым, чем обычно.
– Now I need a place to hide away, – Маша, утопая в специально для нее принесенном дядей Юрой шезлонге, вторила Мите – и голосом и душой. – Oh I believe in yesterday.
И все вокруг молчали, даже непоседа Рой лежал возле дяди Юры молча, не шелохнувшись, – слушали Машу и Митю, этих двоих, юношу и девочку на букву М, то ли потому что не знали слов, то ли потому – да, наверное, потому – что не хотели мешать, хотели дать им напеться, наговориться друг с другом всласть.
Однажды вечером, после такого длинного, насыщенного дня, лежа на раскладушке и тужась отогнать от себя очередной черничный куст и заснуть, Маша спросила:
– Мам, а тебе нравится дядя Юра?
Мама повернулась на раскладушке, задумалась.
– Не знаю. Может быть.
– А мне тоже кто-то нравится. Очень, – заговорщицки прошептала Маша.
– Знаю, – отозвалась мама. И хоть Маша не видела в темноте маминого лица, она почувствовала, что та улыбается.
Раз в смену отдыхающим полагалось дежурить в столовой – накрывать и убирать со стола, подметать пол, ну и конечно, звонить в гонг, приглашая всех к столу. Гонг, сделанный когда-то давно из куска рельса, висел у двери столовой, и эта торжественная миссия глашатая обычно доставалась детям дежурящей семьи.
Списки дежурных составляли в день заезда, когда мама с Машей еще никого не знали, даже дядю Юру с Митей, поэтому их записали туда, где еще было свободное место – с неким Волковым. Напротив его фамилии в книге дежурств стояла цифра три.
Маше уже страсть как не терпелось ударить в гонг, поэтому в день дежурства она встала рано, заранее предупредила Митю, что не пойдет с ним на речку, и постоянно подгоняла маму, которая никак не могла заставить себя вылезти из-под одеяла. В результате они опоздали почти на полчаса.
– А мы уж и не надеялись увидеть вас, милые дамы, – прогремел на всю столовую мужской голос и тут же залился смехом.
Волковым оказался тот шумный волейболист, дядя Илья, который постоянно обыгрывал Митину команду. Кроме сына Олега, у него была еще дочка Соня, двойняшка, совсем не похожая на брата. Олег был в отца, рослым, спортивным, бойким, а Соня – тихой, миниатюрной девушкой с волнистыми каштановыми волосами. Они перешли в десятый класс и готовились следующим летом поступать в институт: Олег – в медицинский, по стопам отца, а Соня еще не решила куда. Волковы жили на поляне и с древлянами пересекались мало.
Дядя Илья был высокий, поджарый, блестяще-лысый, с черной бородой и с выдающимся вперед кадыком. Он молниеносно передвигался по столовой, точно бегал по волейбольному полю, гремел тарелками, шумно двигал скамейки и постоянно шутил, острил, травил какие-то байки, и мама щебетала с ним, смеялась и звенела сережками и так увлеклась разговором, что в гонг Маше пришлось бить, когда снаружи уже собралась голодная толпа.
После завтрака – как-то так само получилось – они пошли с дядей Ильей за черникой, но не на обычное место, а в дальний лес, куда нужно было плыть на байдарке и где кроме черники была еще и малина.
Дядю Юру, с которым было договорено встретиться после утреннего дежурства, мама забыла предупредить, и, как потом оказалось, они с Роем тщетно ждали и очень волновались, не случилось ли чего.
С тех пор за черникой ходили с дядей Ильей. Сидя на корточках перед кустом, он смеялся и размахивал руками, поэтому черники собирал совсем мало, но при этом, казалось, занимал собой весь лес, и Маша, убей бог, не понимала, как можно предпочесть дядю Илью дяде Юре, такому тихому и доброму дяде Юре, чем-то похожему на папу, только в очках. И ко всему прочему, у дяди Илья не было собаки.
В тот день вечернюю лекцию читал дядя Юра, и Маше страшно повезло: мало того что ей доверили изготовить вместе с Митей афишу для мероприятия (рисовал Митя, а Маша раскрашивала), так ее еще и посадили за лекторский стол – помогать дяде Юре и Мите со слайдами. Мама с дядей Ильей сидели в заднем ряду и что-то обсуждали приглушенными голосами. Детей дяди Ильи не было, они вместе с остальными полянами-Капулетти ушли гулять на соседний хутор.
Дядя Юра рассказывал о новых методах борьбы с колорадским жуком, которые его лаборатория разрабатывает совместно с американскими учеными, и его даже пригласили на стажировку в Калифорнию. На экране то и дело вспыхивал полосатый коричневый гаденыш, ползущий по листу, а дядя Юра сыпал терминами: окукливание, диапауза, место выплода, массовый залет. Но Машу, конечно, мало интересовали трудности картофелеводства. Она сидела рядом с Митей в темноте, подавала ему слайды для проектора, и их руки соприкасались. В конце лекции дяде Юре громко аплодировали, Борики поздравили его с сильной работой, и даже Децибеллочка, которая обычно любила задавать каверзные вопросы, не нашла к чему придраться. Когда включили свет, выяснилось, что ни мамы, ни дяди Ильи в столовой уже не было.
Ближе к концу смены начали готовиться к прощальному концерту-капустнику. Это было чуть ли не самое важное мероприятие всей смены – для праздничного вечера писали сценарий, готовили костюмы, проводили репетиции.
Маша страшно расстраивалась, потому что ей, как новенькой, долго не могли придумать роль. Дети поменьше готовили танец папуасов, и для этого чья-то мама-искусница сплела юбки из листьев папоротника, который рос здесь почти в таком же изобилии, что и черника, и действительно получилось очень похоже. Те, кто постарше, были задействованы в шарадах. В конце концов, на очередной встрече творческого коллектива, видя Машино горестное лицо, Децибеллочка постановила, что Машенька исполнит музыкальный номер, причем петь она будет на английском, она же у нас ходит на курсы, какая молодец, – что-то из «Битлз». Только нужно найти аккомпанемент.
Маша сидела за столом подле Децибеллочки и то и дело посматривала в сторону Мити, который убирал после обеда посуду – они с дядей Юрой и Бориками в тот день дежурили, – и Маша надеялась, замирала внутри, ждала, что Децибеллочка предложит Митю, сама Маша, конечно, не осмелилась.
Но Децибеллочка не предложила. Зато Митя сам – сам! – в три прыжка пересек столовую и оказался рядом.
– Машик, а хочешь, я тебе подыграю?
Маша так волновалась перед выступлением, что теперь по вечерам у нее перед глазами всплывала не черника, а столовая, где проходили репетиции. А вдруг она не попадет в ноты, а вдруг забудет слова,
