жизнь не оставляла попыток понравится своему рыцарю.
Приставлять к такому «лазурному сиру» пацана-оруженосца, чревато скандалом, особенно, если пацан будет с семьи какого-нибудь вассала. В гудок шарахнет или того веселее, сам шарахнется. Вот Пегги и назначили, за ее гудок не боялись.
А уж в Живанплаце все вскрылось само. Может по женоподобности догадались, может чей гудок пострадал, а может лорд-отец сам дал отмашку, списав наследника в утиль. Избавится от первенца — единственный способ без скандалов оставить замок брату или другому родственнику.
Самому убивать то ли рука не поднялась, то ли слухов боялся, а потому… Удачно совпало. Позор и петля на шее. Все получили что хотели, никто ни в чем не виноват.
Хотя, глядя на лицо спортсменки… Ладно, подслащу пилюлю.
— Может ему «помогли»? Может он не сам на себя руки наложил?
— Письмо… — в отсутствии аптекаря, брюнетка говорила более открыто. — После поединка, когда «молочники» еще стояли у стен, он сочинил письмо тому северному варвару, с кем скрестил мечи.
— Погоди, какое письмо? Нафига письмо? Что он в нем… Оу! Оу май… Я понял, чего он там понаписал. Фига у вас «горбатая гора»… А тот прочитал, пришел и зарубил, так что ли?
Пегги покачала головой:
— Я была его самым близким другом, он отдал письмо мне, веля передать. Он знал, что я не умею читать, но… Я не удержалась и дала пару «роз» одному оруженосцу, дабы тот прочел. Содержимое было… Омерзительно! Неподобающе! Преступно! То что он написал… Конечно, я сожгла письмо, но…
Господи, какая же дура… Оруженосцу она почитать дала. А тот своему сиру рассказал и через час уже весь город со смеху покатывался. Как можно быть настолько тупой? Ну разумеется несчастного голубка затравили. А то и вовсе придушили, чтобы не позорил. Долбанные голубые драмы… Будто «Оскар» получить хотят.
Крепкие плечи затрясло, по загорелому лицу побежали слезы. Ну началось, блин…
— Эй-эй, отставить истерики! Успокойся, все уже позади, слышишь?
Причитая и бегая вокруг рыдающей девицы, я не знал, куда деваться. Ненавижу, когда женщины плачут! Всегда себя каким-то виноватым чувствую. Черт, ладно, залью еще меда в уши, лишь бы перестала!
— Да не твоя это вина была, не из-за тебя он вздернулся! Але, слышишь?!
Чуть приобняв ее за плечи, я едва не рухнул в костер, когда спортсменка прильнула в ответ, сгребая в охапку и утыкаясь лицом в грудь.
— … А чья?
Ну, вообще-то целиком твоя, но сказать честно, значит опозорить мою профессию.
— Его! Северянина этого! Папашки лорда, Мюратов и всех тех, кто угорал над парнем. Его еще задолго до письма в смертники записали. Потому его на поединок и послали, приговор задолго «до» подписали. Письмо, не письмо — не имеет значения. Не вздернись он сам, его бы родной отец придушил. Ты тут вообще нифига не при делах и ничего не могла сделать.
Последняя фраза была именно той, которую она так отчаянно хотела услышать. Я это знал, ибо сам мечтал о подобном. Что не виноват в смерти Коллет, что ничего не мог сделать, что… Черт, опять расклеиваюсь!
Сюсюкая над Пегги, я продолжал нести всякую чушь. Фигня, но на истерики и не такое прокатывает. Главное говорить спокойно, будто бродячую собаку подзываешь. Нежно, тихо.
Блин, она может так не прижиматься?! Грудь же… Упругая, зараза, даже через ее куртку чую. Еще не хватало колышком в ответ тыкать…
Наконец, рыдания иссякли. Брюнетка отлипла от моего пропитанного соплями рваного дублета и, борясь с дрожью в голосе, заглянула в глаза:
— Ты прав, ты опять прав… Как только тебе удается… Фух. — она утерла лицо. — Спасибо, что не отвернулся. И прости, что… Стукнула тебя во дворе. Ты не мерзавец, теперь мне это известно.
Тьфу ты, бабы… Всего-то по головке погладишь и уже первый парень на деревне!
— Только не влюбись, ладно?
Она фыркнула, ткнула меня кулаком и порекомендовала держать карман шире. До самой темноты мы просто болтали о том о сем. Я старательно уводил ее от больной темы, помогая расслабиться, пока Пегги окончательно не сморило. Когда она уснула и ее размеренное сопение растворилось в треске костра, я все еще продолжал сидеть, разглядывая свой портрет на дощечке.
Будто совсем другой человек… А ведь еще месяц назад я бы на эту брюнетку и не взглянул. Не потому что она стремная или типа того, а потому что невыгодно. Утирания ее соплей не приведут меня ни к власти, ни к богатствам. Ведь я и с Коллет-то «знакомство» устроил, чисто из-за перспектив.
А теперь вот как все поменялось. Вчера рисковал жизнью ради чужого города и титулов, а сегодня даже награды не попросил. Откуда у меня такой альтруизм взялся? Из-за Коллет, что ли? Грехи искупаю? Пф…
— Фу-ух, все мыло извела… — заставая врасплох, рядом приземлилась аптекарь. — Еще немного и жабры отращу.
Надетое на мокрое тело платье выдавало все самые интересные изгибы и места. Плоский живот, подтянутую грудь, маленькими, розовыми сос…
— Нравлюсь? Тогда прошу, пялься тем же жутким взглядом, ведь это так приятно…
— Кхм… — дабы не выдать смущение, я резко перешел в контратаку. — Не в этом дело. Просто ищу на тебе изъян, из-за которого ты присоединилась к бандитам в крепости.
Она подняла брови, сделала обиженное лицо, но поглядев на мирно спящую брюнетку, передумала ломать комедию, притворяясь овечкой:
— Если я такая, какой ты меня видишь, что мешало продать тебя управителю или тому, с блестящей лысиной?
— Не знаю, но от того еще подозрительней.
— Не знаю, а винишь. По взгляду вижу.
Она взяла с моих рук дощечку с портретом и, повертев в руках, бросила ее в костер.
— Я не чудище, которое ты во мне ищешь. Более того, я куда лучше тебя. Ты хотел заработать на чужих смертях, на крови и боли. А я думала только чужом спасении.
— Да? И сколько безухий тебе обещал за «спасение»?
— Пф, бывший гвардеец? Я тебя умоляю… Они были подопытными, пусть сами того не знали. А теперь, будь любезен, сядь ровно и постарайся не пищать. Гной под швами сам себя не счистит…
***
На утро Пегги была в отличном расположении духа. Солнце едва освещало горные вершины, а она уже колошматила палкой о дерево, пользуясь им вместо манекена. Подбадривая страдающую от похмелья аптекаря, и сияя белозубой улыбкой в
