это и важно!
Баалханно поднял руку, прося слова. Когда суффеты кивнули, он заговорил:
— Достопочтенные, народ требует еще большего! Народ требует, чтобы клинабары, и часть рабдухов, и храмовые стражи, и ненужные люди из обслуги машин — чтобы все немедля двинулись к Тигнике на помощь…
Суффет Гасдрубал тотчас же прервал его:
— Это безумие! В городе… ну, город не может остаться без защиты! К тому же, пока эти силы соберутся, там уже все решится в битве.
— Как скажешь, достопочтенный! — с хмурым лицом, но покорно согласился командир гвардии. — Однако свежие силы нужны даже после великой победы. А если по воле богов, чего я и помыслить не смею, там придется тяжело…
— Не о чем говорить! Это невозможно! — отрезал Гасдрубал, а жрец Сихакар тут же добавил:
— После таких жертв боги будут на нашей стороне!
Когда они уже расходились, Сихакар шепнул жрецу Биготону, молчавшему все это время:
— Это твое дело. Я прекрасно знаю. Это ты направлял толпу.
Жрец богини Танит поднял глаза на разгневанного соперника и спокойно ответил. Тонкий, женский голос скопца не лишал его слова весомости.
— Ты ошибаешься, святейший. Я лишь порой напоминаю народу, что он — высшая власть в Карт Хадаште.
— Смешно! Им всегда правили мы. Мы, жрецы!
— Однако сегодня он явил собственную волю.
— Неправда! Кому-то просто нужно было затеять смуту. Только кому и с какой целью?
— Уж точно не нам, святейший. Танит — богиня не войны, а любви. А сегодня народ решил сам.
— Я видел, кто кричал. Все те, с кем ты постоянно водишься.
— Я беседую с каждым, кто ко мне приходит.
— Хорошо же ты их учишь! Сегодня это стало ясно!
— В чем же, святейший? Ведь народ поддержал твое требование о жертвах. Увидишь, многие матери из простонародья добровольно принесут своих детей. Народ истинно благочестив.
— Я говорю о войне. Неслыханно, чтобы наш народ рассуждал о войне!
— Все по воле богов, святейший! Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы покровительница города была к нему милостива.
— Вы лишь напрасно сеете смуту. Война — дело Молоха. В такой час народу лучше молить о милости именно этого грозного бога!
— Я все же думаю, святейший, что и покровительство Танит пригодится. Непременно пригодится.
— Это не ты так думаешь, Биготон, а Лабиту. Признаюсь, я не всегда ее понимаю.
— Она лишь повторяет то, что шепчет ей бессмертная Танит, — серьезно закончил Биготон.
12
Кериза отчаянно проплакала весь день и сотни раз решала, что не пойдет в рощу. На море властвует Мелькарт, а не Танит, и Кадмос находится под защитой этого сурового бога. Если она уступит воле жрицы Лабиту, Мелькарт может разгневаться и отомстить Кадмосу. Она не пойдет, не может, не хочет.
Макасс со страхом и нерешительностью слушал ее рыдания. Конечно, пойти в священную ночь в рощу при храме — это не распутство, а жертва. Не только девушки, но даже замужние женщины из лучших домов ходили туда. В эту ночь отцы и мужья теряли над ними всякую власть. Но ведь все знали, что многие девы гордятся тем, что никогда не бывали в роще, и мужчины это ценят.
Что же делать, если сама великая Лабиту призвала Керизу и теперь настаивает? Это уже больше чем уговоры, это воля самой богини. Как ей противиться? Гнев жрицы непременно навлечет немилость Танит. А Лабиту отнимет у него заказ на машебот. А ведь это большая, почетная и отлично оплачиваемая работа. Наконец-то он, Макасс, перестанет быть простым каменотесом и станет ваятелем. Купит себе раба, а то и двух, и расширит мастерскую.
Несмотря на эти мысли, он, верно, уступил бы дочери, если бы не Стратоника. Та, уже свободно хозяйничая в доме, и слышать не хотела о сопротивлении воле жрицы. В возбуждении, от которого на ее щеках проступил густой румянец, она торопила Керизу, сама одевала ее и поучала, без сомнения, черпая из собственных воспоминаний.
— Надень эту столу. Она не должна быть в обтяжку, а то какой-нибудь разгоряченный мужчина еще порвет ее на тебе. И возьми этот темный плащ с капюшоном. Капюшон натянешь на лицо, когда будешь проходить через ворота, где горит много светильников. Там обычно стоят распутники, которые высматривают самых красивых из входящих и тут же увязываются за ними. А в священную ночь право выбора за тобой, а не за ними. Так что я тебе советую вот что: войдешь, прикрыв лицо, принесешь в жертву белого голубя… У тебя уже есть голубь? Нет? О чем ты только думаешь, девка? Конечно, и у ворот храма есть торговцы, но те дерут втридорога и часто обманывают. Подсунет тебе серого голубя, лишь мукой обсыпанного, а потом — позор и оскорбление богини. Вместо ее милости получишь несчастья на весь год. Ты должна купить голубя сейчас же, пока светло, и здесь, у знакомого торговца. Принесешь, значит, голубка в жертву и пойдешь вглубь сада. Но не к храму, не к домикам жриц и гедешотим, а налево, где большой фонтан, у которого всегда горит несколько светильников. Туда идут те, кто знает толк. Встанешь в сторонке, где густые кусты, и будешь смотреть. Выберешь себе какого-нибудь дюжего молодца, ударишь его цветком по плечу, и все. Дальше он сам будет знать, что делать.
Она возбужденно рассмеялась с явной завистью.
— Не забудь о благовониях. Лучше всего сандарак. Никаких драгоценностей. Это неосторожно. По глупым серьгам тебя потом может узнать какой-нибудь мужчина. А так быть не должно! Боишься?
— Боюсь, — прошептала Кериза. — Мне стыдно и… и страшно…
В ее голосе было столько искренности и еще детской наивности, что Стратоника, хоть и хотела было сперва посмеяться или даже рассердиться, смягчилась и вдруг решила:
— Я провожу тебя. До самых ворот. Мне-то в роще уже делать нечего, но до ворот провожу. А ну-ка, постой! Жрица Лабиту ведь велела тебе уговаривать подруг. Кого ты уговорила? Может, пойдете вместе? Так всегда легче, и многие так делают.
Кериза смутилась и тихо прошептала:
— Я… я никого не уговаривала. Мне было стыдно…
— О, это плохо! И жрицу разгневаешь, и богине не послужишь. Разве что… разве что собственным рвением загладишь вину. О, ты должна постараться. Стыдилась?
Девушка отвернула пылающее лицо.
— Ну, тогда эта жертва будет поистине угодна богине. Смотри,
