Однажды вечером он задал этот вопрос Ниязу, когда они лежали среди высокой травы, ожидая, когда мимо них пройдет стадо антилоп на расстоянии выстрела (они остановились на привале и охотились ради пропитания), и Нияз легко ответил:
— Я попробовал английской соли.
— Это не ответ. Многие ели это, но хлеб, который съеден, легко забывается.
Нияз пожал плечами.
— Мы братья, ты и я. Кто скажет, почему? Если б я был индуистской собакой, я бы сказал, что в другой жизни мы были близкими друзьями или родственниками, потому что я не встречал никого из твоего народа, чьи мысли были бы мне понятны — или чьи мысли я хотел бы понимать. А тебя я все-таки понимаю.
— А если будет кровавая битва, и это может случиться, ты останешься со мной, чтобы драться против своего народа?
— Бешак! — ответ был незамедлителен. — Я обязан тебе жизнью, а ты мне. Одно это уже связывает нас такой веревкой, которую трудно перерезать. Теперь тихо! Они идут…
Нияз принес копию листовки, которая бродила по городу, призывая мусульман приготовиться к джихаду — священной войне.
— Она ходит по рукам магометан, — сказал Нияз. — В мечетях тоже проповедуют джихад. Я еще слышал, было обещано, что Газиуд-дин Багадур Шах, царь Дели, вернет себе трон, так что в Индии снова будет править потомок Великих Моголов.
— А что говорят индуисты, когда слышат такую речь? — спросил Алекс.
— О, они не имеют ничего против. И это странно, потому что они не хотят, чтобы мы снова управляли ими, как уже было однажды. И все-таки они говорят, что лучше примут мусульманина, потому что он индиец, а не чужеземец. Сокундра Дулкхан (Александр Великий), — Нияз с улыбкой посмотрел на Алекса. — Я буду сражаться рядом с тобой и выполнять твои приказания, когда начнет литься кровь — и я не говорю «если начнется литься кровь» — но я бы тоже хотел, чтобы мусульманин снова правил в Дели, пусть он будет даже грязный суннит, хотя я сам из шиитов.
Алекс спросил:
— Ты так уверен, что дело дойдет до восстания?
— Так же уверен, как и ты! А если бы у нас с тобой это было не так, я бы и сам стал кричать: «За Веру!»
Алекс непроизвольно поежился. В свое время он слышал этот фанатичный крик и видел, как развевались зеленые знамена и орды правоверных с горящими глазами бросались на ружья, вопя… Он не забыл этого.
— Кто стоит за тем, что происходит? Индуисты или мусульмане? Или это работа иностранцев — русских или иранцев?
Нияз засмеялся и сделал рукой отрицательный жест.
— Здесь много русских шпионов и иранских тоже. Они, руссы, хитрят со всеми, как это у них в обычае — но всегда против твоего народа! И, несмотря на полицию и правительственных шпионов, они все еще бродят по стране, даже до самых стен Дели, принося деньги, оружие и много обещая, и их обещания и слова открыто печатаются в индуистских газетах. Но с их словами мало считаются: они помогают раздуть огонь, и все. Нет, то, что идет, это Восход Луны. Мы, когда-то считавшиеся великими в этой стране, потеряли почти всю свою власть, и восстание послужит нам так, как не может мир. Это будет джихад. И я думаю, что он близок. Ты помнишь ночь землетрясения в Хоти Мардан?
Алекс кивнул. Он слишком хорошо понимал, что имеет в виду Нияз, потому что в последнее время эта мысль не раз приходила и ему самому. Больше семи лет прошло с той ночи, о которой говорил Нияз, но он никогда не забывал странного, ожидающего затишья, предшествовавшего яростному землетрясению, или того, как собаки и лошади чувствовали, что должно произойти, и своим визгом, ржанием и дрожью пытались предупредить тех, кто не понимал, что происходит. Алекс снова чувствовал такое же зловещее, жутковатое затишье. Но это затишье не могло продлиться долго, и первые отдаленные раскаты грома донеслись из далекого Бенгала.
То, что отчетливо представил себе Алекс сразу после небрежного отзыва Нияза о смазке на пыже, — факел, который правительство бездумно вложило в руки Кишана Прасада и подобных ему, — воспламенило горючее, которое уже было приготовлено. И горючее было сухим.
В то самое январское утро, когда лунджорский гарнизон весело отправился на утиную охоту в Хазрат-Баге, человек низкой касты, ласкар, работавший на снарядном заводе в Дум-Думе около Калькутты, остановил сипая высокой касты в самый жаркий час дня, умоляя о глотке воды из лота — небольшого медного кувшина для воды, который обязательно носили с собой все индуисты и тщательно хранили от осквернения. Сипай уставился больше с изумлением, чем с гневом, на того, кто осмелился на такую возмутительную просьбу.
— Как это можно, глупец? Я брамин, и моя каста запрещает это.
— Каста? Что такое каста? — усмехнулся ласкар. — Пыжи, которые мы здесь готовим, осквернены жиром свиней и коров, и скоро вы все будете, как один — без каст — когда будут розданы новые винтовки по войскам и вам каждый день придется откусывать кончики пыжей.
— О чем ты говоришь? — заплетающимся языком спросил сипай. — Повтори еще раз!
Ласкар сделал это, еще и приукрасив свой рассказ, и сипай не стал дожидаться конца, а побежал к своим товарищам. Вот наконец и нашлось доказательство двуличия чужеземцев! Ненавистная политика завоевания и упадка, подавление обычая самосожжения жен, свержение царей и сокращение жалования, уменьшение власти и привилегий — ничто по сравнению с этим; ибо это ударяло по самым глубоким верованиям людей и разрушало их души.
Индуисты и мусульмане вместе в ужасе отшатнулись от осквернения и святотатства. По войскам прошла волна паники, и от них, с невероятной быстротой, которую страх придает плохим новостям, она распространилась по всей Индии, все увеличиваясь, раздуваемая теми, кто был готов и ждал такой возможности и кто мог наилучшим способом воспользоваться ею.
Сотня человек — за ними сотни тысяч — подхватила испуганный шепот и передала его дальше: «Это приказ англичан! от Королевы и ее советников, что с помощью пыжей все сипаи — и мусульмане, и индуисты, должны быть осквернены, как были осквернены все люди, живущие в городах и евшие муку с костями, чтобы, лишившись своих каст, они навсегда остались рабами под началом сахибов! Нас предали чужеземцы, которые украли у нас страну, а теперь хотят украсть еще и наши души!
Вот тогда-то и начались ночные пожары. Вдруг ночью загоралась соломенная крыша офицерского бунгало, подожженная чаще всего горящей стрелой, пущенной какой-нибудь невидимой рукой. Телеграфная станция большого поселения в Барракпуре сгорела дотла, и ночь за ночью, несмотря на охрану и часовых, в темноте полыхали яркие языки пламени, распространяясь на север от Калькутты и Барракпура…
