Читаем без скачивания С неврозом по жизни - Андрей Курпатов

Чтобы пояснить эту мысль, придется рассказать, как мы с вами стали «личностями». С момента рождения и до определенного времени (как правило, до трех лет) ребенок не понимает, что он есть некая самостоятельная субстанция, противопоставленная миру, он ощущает свое неразрывное единство с миром и ничуть подобным положением дел не смущается.

Великий дух, сделай так, чтобы я не мог критиковать ближнего своего, пока не дойду до Луны в его мокасинах.

Возможно, вам приходилось быть свидетелем странной тяги маленьких детей называть себя в третьем лице. «Маша пошла в туалет», — говорит Маша и улыбается. То, что слово «Маша» с ней как-то связано, Маша понимает, однако то, что она — «Маша», ей пока непонятно. В три года это осознание произойдет, и тогда Маша превратится из ангелочка с вьющимися кудрями в бестию, летящую на крыльях ночи. Характер ребенка испортится, она начнет капризничать и привередничать — надо и не надо, она будет всему противиться и выглядеть (в свои-то годы!) как заклятая скандалистка. Иногда это очень пугает родителей, хотя пугаться здесь нечего — ребенок переживает один из первых «кризисных периодов» своего развития.

Почему ребенок, едва осознав собственную индивидуальность и противопоставленность миру, начинает воевать с кем ни попадя? Ответ прост: чтобы чувствовать собственную индивидуальность, мы должны не отождествляться с кем-то, а противопоставлять себя ему. Только сказав «Нет!», мы ощущаем собственное «Я», а соглашательство, напротив, лишает нас этого самоощущения.

С того дня, когда человек начинает говорить от первого лица, он везде, где только возможно, проявляет и утверждает свое любимое «Я», и эгоизм развивается неудержимо, если и не открыто (ведь ему противостоит здесь эгоизм других людей), то тайно, дабы с кажущимся самоотвержением и мнимой скромностью тем вернее подняться в мнении других.

Поскольку перед ребенком в этот период стоит именно такая задача — научиться ощущать собственное «Я», — он и впадает в так называемый «негативизм». Под последним понимают не вздорность, а постоянное сопротивление всякому внешнему влиянию. Вот почему, даже желая чего-то, ребенок, переживающий свой «кризис трех лет», готов сказать: «Нет!». Поступая так, он ощущает себя личностью. Постепенно, по мере взросления, этот негативизм канет в Лету, но до тех пор малыш будет бороться против всего, что исходит извне, от других людей. Эта борьба, это «Нет!» нам в наши три года были необходимы, поскольку в противном случае собственную индивидуальность мы бы никогда не ощутили.

Таковы в общих чертах задачи слова «Нет!», любого отрицания, любого отвержения и негативизма. Меняется ли что с возрастом? В каком-то смысле, конечно, меняется, но по сути все остается по-прежнему: когда мы отрицаем что-либо, мы заинтересованы не столько в том, чтобы что-то отвергнуть, но в том, чтобы сказать «Да!» самим себе.

Вот почему циники, отрицающие всеобщие ценности, попирающие устои и девальвирующие общие принципы, на самом деле не столько борются с «общественной моралью» или «устоявшимися мнениями», сколько пытаются ощутить самих себя, почувствовать себя как факт действительности, выделить себя из общей массы, доказать, и в первую очередь самим себе, свою же собственную индивидуальность, особенность, инаковость.

Именно поэтому я позволю себе утверждать, что циник не разрушитель, он созидатель, он пытается созидать самого себя через отрицание всего, чему он себя противопоставляет. Оскверняя ценности и устои, подвергая их остракизму и осмеянию, он не столько заботится о ложности или истине каких-то положений, сколько о том, чтобы быть, чтобы ощущать самого себя, чтобы не потерять то, что он ощутил когда-то, в свои три года: он не элемент массы, он — это он! Впрочем, тут есть существенная трудность, поскольку, отрицая все и вся, он не создает ничего, что бы можно было назвать им.

Делать противоположное — тоже вид подражания.

Циники кажутся похожими на трудоголиков, верующих и борцов, на самом же деле если для последних персонажей вся их деятельность — это способ занять собственные силы, оттеснить на второй план жизненные проблемы, отрешиться таким образом от подлинной реальности, окунувшись в мир виртуальной игры, то циники, напротив, представляют собой самых отъявленных реалистов. Это народ, не бегущий с родной земли, но требующий ему ее вернуть, требующий и готовый сражаться за это.

Впрочем, постепенно это благое начинание обретает формы отчаянного невротического поведения, цинизм выливается в стиль жизни, истинные цели ретушируются, поступки человека превращаются в театральное действо. Он обзаводится массой сценических, театральных поз, декораций, костюмов и проч. Почему это происходит? Потому что с самого начала тактика, избранная циниками, была неверной, и до невроза и здесь, что называется, рукой подать.

Герой пушкинских «Маленьких трагедий» задается вопросом о совместимости гения и злодейства. Вопрос этот риторический, поскольку все определяется обстоятельствами. Резерфорд, Кюри, Эйнштейн, Бор, Гейзенберг, Сахаров — люди безусловно гениальные, и спорить по этому поводу бессмысленно, но именно благодаря им стали возможны взрывы в Хиросиме и Нагасаки, гонка вооружений и чернобыльская авария. В этом пушкинском вопросе скрыта и еще одна крайне существенная проблема.

Как быть человеку, ощущающему себя носителем оригинального взгляда, когда общество традиционно тяготеет к тенденциозности? Если он ощущает себя особенным, то нуждается в том, чтобы к нему относились соответствующим образом. Однако каждый из нас ощущает себя особенным, более того, каждый из нас уверен, что именно его точка зрения правильная, истинная. Поэтому у человека, одаренного оригинальным взглядом (или считающего свой взгляд таковым), нет никакого шанса быть признанным в том виде, в котором он хочет этого.

Мир существует не ради ваших ожиданий, так же как и вы живете не ради ожиданий мира. Мы соприкасаемся друг с другом благодаря искренности своего существования, а не благодаря намеренному налаживанию контакта.

Тут-то и завязывается драма. Постепенно такой человек оказывается озабочен не столько тем, чтобы сделать этот свой оригинальный взгляд «новым видением», «действительным событием», сколько тем, чтобы быть признанным в качестве носителя соответствующего нового, перспективного взгляда. Но своими глазами чужих перспектив не увидишь, как бы хороши они ни были, поэтому носителю оригинального взгляда рассчитывать на признание нечего. Есть один выход, чтобы тебя поняли и оценили: необходимо воплотить в жизнь эту оригинальную идею, т.е. надо работать.

Например, если бы Пушкин вместо труда над своими бессмертными произведениями принялся бы сразу искать всеобщего признания, то никто и никогда бы не назвал его «солнцем русской поэзии» и «создателем современного русского литературного языка». История отвела бы ему роль его героя Онегина — баловня судьбы, циника, который многого хотел, но так ничего и не сделал: «Отступник бурных наслаждений, Онегин дома заперся, зевая, за перо взялся, хотел писать — но труд упорный ему был тошен; ничего не вышло из пера его, и не попал он в цех задорный людей, о коих не сужу, затем, что к ним принадлежу».

Как ни странно, среди нас множество таких Онегиных, а также Печориных, Раскольниковых, Чацких, Базаровых, Обломовых и прочих циников, которые отрицают существующее, а если и предлагают нечто новое, то лишь в качестве голых «прожектов». Впрочем, часто их не хватает даже на это. Им кажется, что они-то знают, как правильно организовать государственную политику, как провести кардинальные реформы, изменить мироустройство, перековать человечество.

Самосозерцание — бич, который усугубляет неразбериху в уме.

Но дай им возможности, о которых они просят, и все их прожекты лопнут, как мыльный пузырь. Может быть, ощущая это, а может быть, просто побаиваясь, они так и остаются в тени — тем жирафом, которому якобы видней. Ощущая собственную инаковость, особые дарования и способности, они жаждут признания, но ожидают, что оно как-нибудь само собой свалится им с неба, просто потому, что они такие.

Этих персонажей нетрудно узнать: ничто не бывает для них хорошо, а тем более восхитительно и прекрасно. Все, на что падает их взгляд, подвергается осмеянию или, в лучшем случае, скептическому сомнению. Для них не существует авторитетов, кроме формальных, а если они и есть в их сознании, то лишь для красного словца, для возможности апеллировать к данному имени: «Так думали только два человека: я и Кант». Это выглядит забавно, но большинство людей, конечно, раздражается. Всеобщее раздражение только усиливает амбиции нашего циника и вряд ли сподвигнет его на работу, чтобы доказывать свою исключительность делом, а не опровергать едкими сентенциями устоявшиеся взгляды и признанные авторитеты.