Интенсивный военный дух Америки формировался вместе с национальным сознанием. Большинство приехавших в Новый Свет поселенцев были беженцами — они бежали от преследований церкви, господ, государства, нищеты; ощущение опасности за поколения гонений вошло в их генетический код. Новый мир помимо свободы встретил поселенцев всеми сложностями освоения дикой местности и нападениями местных племен. Шотландские и ирландские иммигранты привезли в Америку традицию воинственности и патриотизма длиною в два тысячелетия — война для них была стилем жизни. Опыт постоянной жизни в приграничной зоне во времена продвижения на запад и регулярных конфликтов с индейцами обучили обращению с оружием и наделили воинским духом все мужское население. Практика успешных локальных войн на протяжении двух веков (за одним крупным исключением — войны во Вьетнаме) утвердила веру в непобедимость. Отсутствие в истории трагических народных войн, вовлекающих в военные действия в качестве ополченцев или гражданских жертв практически все население,[127] позволило избежать познания всего ужаса войны, которым так пропитано европейское и российское сознание в силу их традиции народных армий и жестокого кровопролития Первой и Второй мировых войн. Компактная, высокоподготовленная армия ограничила распространение тягот войны только на профессиональных военных и приучила к победам малой кровью. Техническая любовь к военному делу и престиж военной службы создали в Америке особую касту воинов, современных центурионов. Наконец, огромная кинетическая мощь вооруженных сил способствует вступлению страны в конфликты: ибо, как говорила Мадлен Олбрайт, зачем иметь сильнейшую армию в мире, если ее не использовать? В результате в Америке сформировался всепроникающий воинственный дух, который и сегодня выигрывает у либерального пацифизма и гедонизма общества потребления, вместе взятых.
Спокойное отношение к войне также заложено в сознании как необходимая плата за свободу. Томас Пэйн говорил: «Те, кто хочет насладиться плодами свободы, должны по-мужски пройти через борьбу за нее».[128] Кровопролитие для американцев есть нормальное явление, неотъемлемое от борьбы за свободу: «Древо свободы время от времени должно быть освежено кровью патриотов и тиранов. Кровь — это естественное удобрение свободы», — писал не кто иной, как отец-основатель Томас Джефферсон.[129] Америка, отвоевавшая свою независимость и свободу кровью, ожидает, что так же поступят и другие люди: лучше война, чем «стабильность» при отсутствии свободы. «Стабильность» в понимании Америки — это негативное явление, если реальность не соответствует идеалам, и некоторый период хаоса — недорогая плата за будущую вечную свободу. Соединенные Штаты вполне комфортно чувствуют себя в атмосфере хаоса — тем более что чаще всего они создают хаос на своих условиях, вдалеке от своей территории.
Воинственность и тенденция к генерированию конфликтов помимо национального сознания и исторического пути Америки объясняются и логикой империи, одинаковой для всех времен и народов. Империя — это механизм с собственной жизнью, сам себя питающий, поддерживающий и воспроизводящий. В некотором смысле сегодня этот механизм рулит Америкой скорее, чем Америка рулит им. Соединенные Штаты не могут соскочить с имперской иглы точно так же, как Россия не может соскочить с нефтяной. Миссия «цивилизующей империи», состоящая в политическом и культурном обновлении «отстающих» народов, сама по себе конфликтна, ибо устранение последнего варвара, язычника или диктатора подразумевает использование силы и «сопутствующий урон».
Имперский путь Америки аналогичен российскому пути, в котором страна на протяжении веков была втянута в необратимый процесс обеспечения безопасности своих границ за счет завоевания соседней территории — а затем территории новых соседей. Роберт Кейган, в объяснение американской логики, цитирует слова Екатерины II: «У меня нет другого пути защиты границ, кроме расширения их». Россию и Америку единит, согласно Кейгану, то, что оба государства обеспечивали свою безопасность, лишая безопасности других.
Понятия врага и войны являются константой американской реальности и дискурса: война, реальная или ее перспектива, всегда присутствует в жизни государства. Ощущение «осажденной крепости» постоянно в американской истории. Сформулировав национальную идею на противопоставлении остальному миру, Америка заложила априорное наличие «врага» на всю последующую историю.
Понятия врага и войны исполняют множество полезнейших функций в американском государстве. Самюэль Хантингтон так резюмирует их положительные эффекты: авторитет государства усиливается; внутренние антагонизмы — социальные, экономические, расовые — сглаживаются перед лицом общего врага и повышается национальное единство; кристаллизуются гражданские качества народа — служение общему делу, гражданская ответственность, сплоченность; экономические ресурсы мобилизуются и повышается экономическая производительность. Войны зачастую способствуют решению внутренних наболевших проблем. Для Америки самая кровопролитная в истории нации Гражданская война стала первым шагом к отмене рабства, а внешнеполитические требования холодной войны ускорили отмену расовой дискриминации и сегрегации, поскольку критика этих явлений давала силу аргументам советской стороны.[130]
Война для Америки — это всегда война за идеалы, за свободу, за «наш образ жизни». Она ведется не столько против некоторого государства, сколько против тирании, деспотизма и попрания прав человека его руководством, на стороне народа этого государства — вне зависимости от того, просил ли этот народ Америку о помощи (будучи под гнетом тирании, народ не мог изъявить свою волю, — ответит Америка, если ей указать на непрошенность ее помощи). Как отмечает социолог Сеймур Мартин Липсет, чтобы пойти на убийство людей и готовность умереть, американцы должны видеть конфликт как противостояние Добра и Зла и себя в нем, на стороне Бога сражающимися против Дьявола.[131] В этом случае, согласно опросам Gallup, американцы демонстрируют большую готовность к войне, чем граждане других 30 опрошенных наций. Так, наличие высоких идеалов и целей гуманитарного и морального порядка абсолютно необходимо Америке для ведения войны.
Война, будучи предпочтительным ответом на угрозы, согласно давней американской традиции, ведется, во-первых, на упреждение и, во-вторых, со всей имеющейся в наличии силой. Как говаривал Дональд Рамсфелд, «Если мы не покажем готовность применить силу в данном конкретном случае, то доверие к нам в мире упадет до нуля». (Искусный стратег Бисмарк говорил, что превентивная война «похожа на совершение самоубийства из-за страха смерти».).
Применение сокрушительной силы и подавляющего превосходства при ответе на угрозу приветствуется большей частью американского общества. Американский подход к ведению войны отличается тем, что в результате военных действий жертвы противника превышают жертвы армии США не только в разы, но и на порядки. Применение ядерного оружия против Японии стало зловещим образцом такого подхода. За годы корейской войны (1950–1953) погибло около 34 000 американских солдат, в то время как жертвы корейской стороны оцениваются в 1 миллион человек (при населении страны на начало войны в 9,5 миллиона человек!). Война во Вьетнаме унесла жизни 58 000 американских военных — и 730 000 человек со стороны Северного Вьетнама, 545 000 со стороны Южного Вьетнама.[132] При этом на Вьетнам было сброшено почти в три раза больше бомб, чем во Вторую мировую войну. В 2003 году марш-бросок к Багдаду унес жизни 200 американцев и 20 000 иракцев; за 4 истекших года затяжной повстанческой войны в Ираке погибли 3200 американских военных и, в зависимости от источников, от 300 000 до 655 000 иракцев.
Социолог Уолтер Рассел Мид называет «традицией Джексона» тенденцию Америки использовать значительно превосходящую силу в ответ на угрозы.[133] Генерал Эндрю Джексон, ставший седьмым президентом США (1829–1837), задал курс американской внешней политики на большую часть XIX века, сменив «стиль шелковых чулок» на стиль прокуренных штабов и значительно усилив президентскую власть в ущерб полномочиям конгресса. По словам военного историка Уолтера Макдугалла, Джексон, «вождь границ» шотландско-ирландского происхождения, «в буквальном смысле ввязывался в драку при каждой возможности». В 1817 году он захватил испанскую Флориду первым из длинной серии упреждающих ударов, которыми испещрена американская история.
Будучи демократом, президент Джексон был силовым демократом и противопоставлял свою политику политике Томаса Джефферсона. Также как и приверженцы Джефферсона, Джексон был верным идее свободы и прав человека. Однако в противоположность адептам Джефферсона, которые считали цитаделью республики Первую поправку к Конституции, устанавливающую свободу слова, Джексон считал основой республики Вторую поправку к Конституции, разрешающую ношение оружия. Современные сторонники линии Джефферсона являются членами Союза гражданских свобод. Современные наследники Джексона принадлежат скорее Национальной стрелковой ассоциации, считающейся самой влиятельной общественной организацией в Америке. «Демократия по Джексону» означает жесткую агрессивную линию и регулярно подвергалась критике. Однако публичных дебатов на эту тему практически не ведется. Дело в том, что большинство приверженцев «демократии по Джексону» принадлежат «простому народу»: среди них практически нет представителей интеллектуальной или журналистской элиты, и поэтому они не имеют достаточно внятного голоса. Свое мнение они выражают на выборах — им президент Буш обязан победой в 2005 году.
