Из-за памятника выскочил славянский военный тип, что ждал меня вместе с отцом Домиником, и выпалил в меня из арбалета. Я уклонился вправо, перехватил болт в воздухе и метнул обратно. Болт попал мужчине чуть ниже шеи, там, где тело было не прикрыто плащом. Впрочем, особо глубоко он не вошел, так что тип остался вполне боеспособным. Поскольку я понимал, что вразумительного и обоюдополезного диалога с оголтелым католиком отцом Домиником у нас не сложиться, именно этого парня я решил оставить в живых. Точнее, не совсем так. Я решил убить его последним.
Чтобы он не путался под ногами, я швырнул свой пистолет ему в голову, и он рухнул, как поваленный... не дуб. Ясень, возможно.
Главаря сей шайки в пределах видимости по-прежнему не обнаруживалось.
Зато у меня была возможность перевести дух.
Скверик не сильно изменился, разве что на тщательно подметенные утром дорожки нападало множество веточек и листочков, срезанных нашими пулями, несколько скамеек потеряли свою целостность, да и памятник, именем которого был назван сквер, выглядел не самым лучшим образом. Детишки давно уже разбежались, пенсионеры тоже, диву даешься, какую скорость может выдать столь престарелое создание, когда вокруг свистят пули, а не птицы.
Наверное, отец Доминик был плохим священником. А может быть, хорошим. Но о кодексе дворянской чести он явно имел очень смутное представление. Очевидно, исповедуемая им религия не запрещала нападать на человека со спины и бить ниже пояса. Как бы там ни было, он вынырнул откуда-то из-за дерева позади меня и всадил осиновый кол мне в ногу.
Боль была адская, словно в меня только что выпустили очередь из АКМ, при этом сполоснув пули в кураре и обдав серной кислотой. Когда я развернулся, он успел, с завидной для его комплекции быстротой, должен заметить, отпрыгнуть от меня метра на три. В руках он сжимал еще один кол.
- Больно, тварь? - поинтересовался он. - Чувствуешь жжение адского огня?
- Прощай, - сказал я и нажал на курок.
Черт!
- Не успел перезарядить, - сказал он, и был прав. Тот пистолет, в котором еще оставались патроны, я использовал в качестве метательного оружия.
- Ну не успел, так не успел, - сказал я, роняя бесполезный кусок металла и делая шаг вперед с нескрываемым намерением свернуть падре шею.
Тогда он вытащил еще один кол и сделал из них крест. К моему удивлению, что-то в этом кресте было, какая-то незримая сила, вливающая слабость в мои чресла, не позволяющая мне подойти ближе. Вот он, один шанс на миллион!
Внезапно крест полыхнул белым огнем и я ослеп. Ноги подкосились, и я рухнул на колени. Во всем теле была такая тяжесть, что я не мог поднять руку. Падре речитативом забормотал какую-то молитву на латыни, что-то связанное с экзорцизмом и очищением, слова доносились до меня приглушенно, словно пастор вещал через бетонную стену.
И он подходил ближе. Я не мог его видеть, не мог его слышать, но все же чувствовал, что он приближается, ощущал это каждой клеточкой своего тела.
Сила не в кресте, говаривал мне один знакомый отшельник в середине пятнадцатого века. Разумеется, он не знал, с кем вел беседы на протяжении двух недель, пока я срывался от норманнских латников, рыщущих по округе с единственной мыслью отрубить мне голову и принести ее на шесте своему барону. Сила в человеке, который этот крест держит. Не знаю, откуда бралась сила у отца Доминика, но она в нем была.
Руки и ноги налились свинцом, голова, казалось, весила несколько тонн и я даже не мог отвернуться от слепящего света креста. Приложив максимум усилий, я трансформировал клыки, это вообще было нелегким делом в дневное время суток, а на этот раз казалось просто невозможным.
И когда он был в шаге от меня, когда он разомкнул крест, чтобы нанести решающий удар, этакий куп де грас, действуя скорее по интуиции, нежели реально ориентируясь в пространстве, я мотнул головой и пропорол ему руку до локтя.
На мои губы попала кровь, но это не была живительная влага, принадлежащая обычному человеку. Губы мне словно обожгло холодным пламенем. Черным пламенем. В жилах отца Доминика текла черная кровь. Такая же, как у меня.
Очевидно, боль нарушила его концентрацию и давление на меня исчезло. Я открыл глаза и, пошатываясь, встал на ноги.
Он стоял напротив, зажимая окровавленную рану, и когда я одарил его взглядом, исполненным нового понимания его сущности, черты его лица показались мне знакомыми.
- Хесус? - спросил я.
- Мигель, - сказал он. - Вот мы и встретились снова. Не ожидал?
Я знал его. Именно я нес ответственность за его существование.
Экклезиаст недоговаривает. Есть время разбрасывать камни и время собирать камни, это так. Но он не говорит, зачем это надо делать. Да просто для того, чтобы брошенный тобою когда-то, камень не вернулся к тебе выпущенным из пращи.
Хесус был моим учеником, если тут уместно это слово. Когда все мы были молоды и беспечны, в наших кругах разгорелся спор, а что будет, если сотворить вампира из священника. Никто не пошел дальше теоретических выкладок, но я, во время одного загула вдруг вспомнил об этом разговоре, и... Я бросил Хесуса, как только тот стал самостоятельным вампиром, никогда не опекал его, как остальных своих учеников. Десятилетиями позже я раскаивался в содеянном, но было уже поздно.
Внезапно обретенная жажда живой крови иногда способна сильно повлиять на образ мыслей человека. А иногда никак не влияет. Хесус остался тем же монахом, каким был, по крайней мере в мыслях. Только теперь он знал о существовании исчадий ада не понаслышке, и поскольку сам стал одним из них, лучше всех был приспособлен к борьбе.
Конечно, я уже говорил, что и внутри нашего племени бывают некоторые разногласия, уладить которые помогает только смерть одной из заинтересованных сторон, но в лице Хесуса мы обрели охотника на вампиров, обладающего нашими же качествами, за спиной которого, вдобавок, стояла вся мощь католической церкви. И он свято верил что всех вампиров, кроме него, следует уничтожить. А свое зачисление в штат нежити считал не иначе, как чудом, ниспосланным свыше, обязавшим его очистить землю от скверны. В общем, типичные маниакальные убийственные наклонности, отягощенные манией величия.
Свою потребность в чужой крови он грехом не считал.
Само собой разумеется, что из всей нашей шатии меня он особенно не любил. То ли за то, что я сделал его таким, как сейчас, то ли за то, что бросил на произвол судьбы... Знаете, этакий извращенный Эдипов комплекс. Однажды он выследил меня, это было около двухсот лет назад. Между нами состоялась схватка, в итоге которой выгорел целый квартал Лондона, и я считал, что закрыл этот вопрос навсегда. Он же так не считал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
