придет выпить кофе, ей не удастся ускользнуть от меня незамеченной.
– А я и не собираюсь, – посмотрела на меня Лираз с безразличием, смешанным с чем-то вроде жалости, и подозвала одного из официантов.
– Я имею право находиться здесь, как и любой другой пассажир круиза, – не унимался я, дрожа всем телом от усталости пополам с напряжением. Левое веко продолжало непрерывно дергаться.
На стол опустились две дымящиеся чашки кофе, и Лираз с громким шумом сделала первый глоток.
– Кофе в Лимассоле – дерьмо, – произнесла она, придвигая ко мне чашку. – Пей лучше наш.
– А он не отравлен? – спросил я, с подозрением глядя на чашку.
– О чем это ты?
– О кофе.
– Разумеется, Йони, – поменяла местами чашки Лираз. – Угадал.
– Но ведь пистолетом вы мне угрожали?
– Верно. – Опустив глаза, Лираз отпила из чашки, поначалу предназначавшейся мне. – За это я прошу прощения. Я устала, нервничаю и до сих пор уверена, что эта сволочь Ави попытается что-нибудь подстроить.
В лучах восходящего солнца, проникающего в зал сквозь огромные окна, ее глаза вдруг показались мне розовыми. Не красными, как у человека, не спавшего целую ночь, а розовыми, как у того, кто не спал годами. На лбу проступала синяя жилка, которую я раньше не замечал. Пряди прежде собранных в конский хвост волос растрепались во все стороны. Глаза непрерывно оглядывали зал, стараясь не пропустить ни одного подозрительного движения, а напружиненное тело было в любой момент готово к прыжку. Я хотя бы отдохнул, пока лежал в лазарете, а эта женщина явно не сомкнула глаз с момента отплытия, а может быть, и того раньше.
– Я послежу, – рассеянно произнес я.
– Что? – удивленно спросила Лираз.
– Я могу… Я и так жду… Так что… Если вы хотите…
– Кончай заикаться, Йони!
– Я могу последить за залом, – сказал я, выпрямившись и набрав полную грудь воздуха. – Я все равно буду здесь сидеть, а вы всю ночь не спали.
И впервые за все время нашего знакомства я увидел, как Лираз улыбнулась. По-настоящему, а не прежней скупой улыбкой, когда она на секунду искривляла губы и тут же снова принимала серьезное выражение лица.
– Ты на такой работе и трех минут не продержишься, – отмела она мое предложение и сделала еще глоток.
В зале находилось всего пять человек. У правой двери стояли два официанта со списками пассажиров, а два других входа были закрыты.
– Лираз, я не думаю, что то, чего вы ожидаете, может произойти.
– Погоди. – Сложив руки на груди, она посмотрела на часы, показывающие без пятнадцати семь. – Ты еще не видел очередь за яичницей.
– Им вы тоже станете угрожать пистолетом?
– Нет смысла, – улыбнулась Лираз и отпила еще один глоток. – Этих надо сразу электрошокером.
– Знаете, это как-то не…
– Йони, – прервала меня она.
– Что?
– Кто же скрывает такие вещи от родителей?
Не знаю, Лираз.
Я совсем не собирался что-то скрывать, но обычно во всем, что касалось новостей из моей жизни, и особенно хороших новостей, они воздвигали вокруг себя забор из колючей проволоки под напряжением, жалившим меня тогда, когда я ожидал этого меньше всего.
А уж после четырех лет борьбы с бесплодием, которая и без того повлияла на все сферы наших с Яарой взаимоотношений, когда после бесконечного количества уколов мы все же добились желаемого результата, вливать в нее, фигурально выражаясь, желчь родительского безразличия мне и вовсе не хотелось.
Очень может быть – кто знает, они все же мои родители, – что они бы порадовались за меня.
Но может быть, и нет.
А мне тогда совсем не хотелось рисковать.
Я прямо слышал, как мама говорит, что Яара получит теперь доступ к семейному банковскому счету, что ей заранее жаль нашего ребенка, потому что я не только семью, а и себя-то самого содержать не в состоянии, что без бабушки с дедушкой его некому будет покормить и уложить спать, что хватит заниматься глупостями, пора найти настоящую работу, потому что фотография – это не профессия, я школу-то едва окончил, где уж мне мечтать о чем-то более серьезном, требующем университетского диплома.
Разумеется, я бы обо всем им рассказал. Ведь они все же мои родители. Но пока я решал, как и когда это сделать, прошло три месяца, а потом и все пять, и «нам надо что-то сказать» сменилось на «мы должны объяснить, почему ничего до сих пор не сказали».
И когда секретарша в больнице Святой Марии спросила, хочу ли я кому-нибудь сообщить о том, что случилось, мне захотелось услышать лишь один голос – голос моей матери.
Но обстоятельства сложились так, что трубку в тот раз поднял отец.
– Слушаю, – пробурчал он равнодушно.
Она умерла, папочка. Моя дочь умерла.
– Алло!
У меня все болит, папочка.
– Кто это?
– Э-э-э… – Мои губы тряслись, и произнести что-либо членораздельное не получалось, ведь одно дело знать, что твоя дочь умерла, и совсем другое – говорить об этом вслух. – П-папа…
– А-а-а, – он даже не попытался скрыть свое разочарование, – это ты. А я-то думал, что звонят из телефонной компании. У нас опять сломалась эта штука, ну как ее… Та, что дает доступ к интернету.
– Послушай, папа…
– Каждый раз они приходят, копаются в этой своей коробке, и что в результате? Все начинается сначала.
– Пап, я в…
– Ну чем, спрашивается, было плохо раньше? Жили себе прекрасно без этого вашего интернета-шминтернета. Вот говорим же мы сейчас по обычному телефону, и ничего не ломается.
– Папа, мне надо, чтобы…
– Мамы нет дома, – перебил он меня, будто не мог даже представить, что мне тоже есть что сказать. – Ушла на какой-то кружок. Рисование, что ли… Бесплатный. Ты ведь знаешь свою мать… Я скажу ей, что ты звонил.
– Я…
– Там починятель этот пришел, Йонатан. Позванивай хоть иногда, спрашивай, как у нас дела, хорошо? А то ты свою мамочку совсем убьешь… Заходите… Вот в этой комнате…
Гудки…
И все пошло вразнос.
Яара, как всегда, пришла в себя быстрее, чем ожидалось. Врачи говорили о десяти днях госпитализации, некоторые даже настаивали на двух неделях, но утром пятого дня мы уже ехали домой в черном лондонском такси. Яара сидела, обхватив руками опустевший живот, и смотрела на дождь за окном. Уцепившись мизинцем за мизинец Яары, я попытался сделать так, чтобы она протянула мне свою руку, как мы делали во время всех поездок на такси, но она лишь грустно улыбнулась, посмотрела на меня глазами унылыми и серыми, как тучи за окном, и прошептала:
– Спасибо, Йони, не надо.
А я не смог сказать: «А мне надо».
Как не
