вами тут это… увлеклись… Ни беседами, ни пением сыт не будешь. Обедать пора!
Друзья быстренько собрались и помчались в столовую.
Солнце шпарило как крутой кипяток. Море было тихим-тихим, небо голубым, зелень парка неправдоподобно глянцевой… и вот еще что… цветы… Они пахли совершенно одуряюще.
12
Под колоннадой друзья догнали Алису, тоже шагавшую в сторону столовой.
– А-аха, вот Вы где, – сказала она Надежде. – Вас обыскался наш культработник, Анна Герасимовна. На ваше имя получена весточка. Из Москвы. Что-то очень срочное. Очень. – Она перевела на Алексея Алексеевича загадочный взгляд, высоко вздернула брови и, как бы извиняясь, слегка развела руками.
Надежда сорвалась с места и умчалась. В столовой она так и не появилась. А когда они с Алексеем Алексеевичем встретились, то своей суровостью напомнила ему ту самую изначальную девушку из третьего купе.
– Что-то случилось? – спросил он.
– Москва вызывает на переговоры, – отрывисто ответила Надежда и посмотрела на часы. – Точнее… в общем, там ждут моего звонка. Через десять минут.
– Ну что ж, пойдем вместе, – сказал Алексей Алексеевич, не подумав. – Мне, пожалуй, тоже надо… а то давно уже не звонил. Ребята, небось, и то удивляются.
Он тут же спохватился, что его присутствие, может быть, Надежде будет мешать, выход из неловкой ситуации находиться не желал, Надежда, глядя в сторону, помедлила, потом пожала плечами.
– Пошли…
Войдя в переговорную кабину, она плотно закрыла за собой дверь. Алексей Алексеевич из деликатности вошел не во вторую, а в третью кабину, хотя она и была самой худшей из всех, слышно в ней было плохо, монета часто застревала в монетоприемнике, отчего связь во время разговора неоднократно прерывалась.
На этот раз, однако, ему повезло. Хотя монету автомат принять отказался, однако же исправно соединил его с Москвой. Сашка-охламон оказался на месте и сразу вывалил на Алексея Алексеевича целый ворох новых и, к тому же, крайне неприятных известий. Оказалось, что финансирование их темы было в очередной раз сокращено, причем сразу на сорок процентов.
– Я как узнал, так сразу побежал к столпу и устроил ему скандал. Но я ж не ты, разве он меня боится? Я ему говорю, что Вы, мол, и Алексея Алексеевича, небось, нарочно в санаторий услали. Вот погодите, говорю, он вернется – устроит Вам… А он мне, между прочим, тыкал, – ябедничал охламон, – и из кабинета гнал.
– А в чем там дело? Чем он это, хотя бы, объясняет? – спрашивал вконец расстроенный Алексей Алексеевич.
– Все валит на заказчиков. Говорит, что из-за разоружения. Врет, что ездил к самому Давыдову, но его там послали к фене-моне, потому что решение сам Давыдов и принимал.
– Ладно, – сказал Алексей Алексеевич, – не паникуй раньше времени. Приеду – разберусь.
– Но это еще не все, – сказал охламон осторожно. – Я уж не знаю, Ал-Ал, как тебе это и сказать.
– Прямо и говори, что там еще такое стряслось. Ходишь вокруг да около, деликатный мой.
– Я насчет Шустермана. Помяни мое слово, Ал-Ал… то есть, я, конечно, хотел бы ошибиться, но, по-моему, он в Израиль намылился. Симптом – верняк. Иврит учит. И еще. С физтеховской кафедры ему аспиранта предложили, так он отказался.
Последнее известие для Алексея Алексеевича новостью не было. Севка еще год назад честно предупредил его о предполагаемом отъезде, попросив об этом, однако же, не распространяться. Но то ли потому, что Алексей Алексеевич надеялся, что все еще как-нибудь обойдется, то ли оттого, что, услышанное со стороны, известие обрело силу непреложного факта, но оно невероятно расстроило его и огорчило.
– Ну, ребята, – сказал он, – с вами не соскучишься и, уж конечно, не отдохнешь. Это точно.
– Мы-то тут при чем? – обиженно пыхтел охламон, но тут автомат, будто бы спохватившись, что за все время разговора он не востребовал с говоривших ни единой монеты, вдруг пискнул, щелкнул и отключился. Причем окончательно. Алексей Алексеевич заскочил в соседнюю кабину, но автомат молчал и там.
Из первой кабины вышла расстроенная Надежда.
– Что, у тебя тоже вырубился? – спросил Алексей Алексеевич сердито. Надежда расстроено кивнула головой. – Ну и связь у нас. Не знаю, как у тебя, а у меня вести поганые, хуже некуда.
Надежда быстро вскинула на Алексея Алексеевича острый настороженный взгляд, но, встретившись с ним глазами, так же стремительно отвернулась.
– Что случилось? – спросила она, помедлив.
– Да вот, финансирование сократили аж на сорок процентов. И Севка Шустерман уезжает в Израиль. А это, знаешь ли, такой теоретик… от бога. Он один – половина всей моей теоретической группы. Где я ему, спрашивается, замену найду?
Надежда криво ухмыльнулась.
– Свобода, – сказала она, вроде бы, даже и с каким-то облегчением. – И потом, Хельсинкские соглашения. Их соблюдать надо.
– Бесспорно. А иронию твою по этому поводу я принять не могу.
– Кончал-то твой Севка наш Физтех, а не какой-нибудь Гарвард. И, между прочим, не только учился бесплатно, но еще и стипендию получал. Причем, не нашу, не университетскую, а вашу, физтеховскую. Ну а теперь, раз уж его дураки – коммунисты бесплатно выучили, поедет он на Запад на “историческую родину” стричь купоны лично для себя, а на страну, его выкормившую и выучившую, ему плевать.
– Поедет он не на Запад, а на Восток, – сердито сказал Алексей Алексеевич.
– А ты к словам-то не цепляйся. Мы же оба все понимаем. С Севкой твоим дело ясное, типичный он колбасный эмигрант. Солженицын Александр Исаевич, которого я, хоть ты мне, скорее всего, и не поверишь, очень уважаю, так вот он таким Севкам, как известно, руку пожимать отказывается. А вот с финансированием непонятно. Это-то еще почему?
– Да видишь ли, мы, когда тему открывали, чтобы денег побольше получить, ее к военным делам притянули. Не то, чтобы совсем за уши, нет, такой аспект там, в общем-то, можно сказать, тоже имеется… в какой-то степени… но не в нем соль.
– Ага, – сказал она, неприятно улыбаясь, – все понятно, за что боролись, на то и напоролись. Разоружение-с, милостивый государь. Гляди, как бы эту твою, как ты говоришь, за уши притянутую тему совсем не сократили. В Минобороны тоже не дураки сидят.
Алексей Алексеевич вспомнил о Давыдове и вздохнул.
– Это точно. Это ты, пожалуй, права. Могут и вообще прихлопнуть.
– Да ладно, – сказала Надежда утешающе. – Все может еще и назад повернуться. Так что ты не горюй раньше времени. Еще поработаешь. Всласть. Может быть.
– Поработать, конечно, хорошо бы, – хмуро сказал Алексей Алексеевич. – Хотя перспектива крутого поворота назад меня, знаешь ли, отнюдь не радует. Ничего приятного я в этой перспективе не
