– Вижу, вы в нашем деле разбираетесь. И все же... Кому, на ваш взгляд, принадлежит эта картина? Торопиться некуда. Думайте, сколько вам угодно.
– Гм... – Кензи было ясно, что ее экзаменуют, и, сложив на груди руки, она для начала решила посмотреть на картину издали.
Обнаруживая следы влияния различных итальянских школ, полотно представляло сады Аркадии, где веселые нимфы вместе с дамами в неоклассическом одеянии танцевали вокруг по-девичьи красивого обнаженного Аполлона. На первый взгляд картина вполне могла принадлежать кисти Рафаэля или Пуссена. Но Кензи сразу догадалась, что все не так просто.
Постояв минуту-другую, она подошла ближе, внимательно вглядываясь в потрескавшийся живописный слой, и даже попробовала его на ощупь.
Так прошло минут пять, после чего Кензи вернулась к застывшему в ожидании мистеру Вагсби и вновь пристально вгляделась в полотно.
Откашлялась и уверенно заявила:
– Антон Рафаэль Менгс.
– Здорово! – просиял мистер Вагсби. – Вы приняты. Когда сможете приступить?
Так началось ее трехлетнее пребывание у Вагсби, которое дало Кензи больше, чем все университеты, вместе взятые. У них образовалось нечто вроде семьи – толстый коротышка и подвижная, живая молодая женщина, охотно берущая у него уроки.
В первый же день мистер Вагсби объяснил Кензи, зачем она ему нужна.
– Вы будете моими глазами.
Он так это сформулировал, совершенно спокойно добавив, что страдает неизлечимой болезнью сетчатки.
Кензи так расстроилась, что, наоборот, ему пришлось ее утешать.
– Ну, ну, детка, это еще не конец света. Пусть даже и так, какой толк лить слезы? Все равно не поможет. И еще. Подумайте, если бы вы были на моем месте, неужели бы вас не раздражали постоянные причитания?
Кензи согласно кивнула.
– Ко всему, знаете ли, привыкаешь, – добавил мистер Вагсби. – Словом, самое меньшее, что мне от вас нужно, – хорошее настроение.
После этих слов Кензи буквально влюбилась в старика.
Познания у него были поистине энциклопедические, и Кензи впитывала все жадно, как губка. Уже первый осмотр картин старых мастеров, выставленных на продажу, совершенно ее потряс.
– Эти так называемые эксперты – настоящие кретины! – пыхтел Вагсби. – Вы только посмотрите на этот натюрморт. Никакой это не Шарден. Тут слишком много красок. Шарден куда поэтичнее, мягче, скупее.
Или:
– И это они приписывают Стаббсу? Чушь! Лошадь какая-то анемичная, вот-вот упадет. Ни малейшего намека на Леонардову анатомию. А ведь Стаббс как никто знал строение животных, он годами их анатомировал...
И еще:
– А вот это действительно Делакруа, притом из лучших, и попомните мое слово, эта картина уйдет за баснословные деньги.
Кензи смотрела, слушала, запоминала.
Вскоре ей пришлось убедиться, что клиенты мистера Вагсби – публика действительно избранная. Родовитые богачи, подобно паломникам, стекались в его галерею – и покупали, покупали, покупали...
И скупцом Вагсби отнюдь не был. Через полгода Кензи получила солидную прибавку к жалованью и смогла снять новую квартиру, где она до сих пор и жила. Но куда важнее денег были знания. И еще – маленькие фокусы при продаже картин, которые Вагсби освоил за полвека занятий этим делом. Она научилась распознавать подделки. Умела теперь отличать благородную патину веков от красок, нанесенных с помощью феноформаделина, растворенного в бензине или скипидаре; овладела разнообразными техническими приемами: использовала ультрафиолетовые лучи, рентгеноскопию, научилась соскребать тончайший слой краски для последующего лабораторного анализа.
А главное, что почерпнула Кензи у мистера Вагсби, – страсть к живописи. От него Кензи научилась видеть в картине не только сочетание красок или исторические сюжеты, но и живое отражение теплого, человеческого бытия.
В могилу Вагсби в конце концов свела не слепота, а рак. Доктора дали ему полгода.
Кензи помогла ему закрыть магазин, распродав предварительно все содержимое. А он втайне от своей помощницы связался со своим старым знакомцем Споттсом, благодаря которому Кензи и получила место в отделе полотен старых мастеров «Бергли».
Она оставалась с ним до конца.
Незадолго до смерти мистер Вагсби признался, что до нее он отсеял двадцать восемь претендентов.
– Представляете, – слабо проговорил он, – вы единственная, кто угадал в авторе той картины Менгса!
Кензи ласково погладила его по восковой щеке.
– Но я бы взял вас в любом случае, – продолжал он. – Стоило вам только войти ко мне и осмотреться, как я сразу понял, что живопись... она у вас в крови... это ваша жизнь.
Оба улыбнулись. Ресницы у мистера Вагсби затрепетали, и он отошел. Кензи торжественно поцеловала его в лоб и закрыла ему глаза.
Так закончилась эта глава ее жизни и началась новая.
Довольно оглядывая себя в зеркало, Кензи сделала нечто вроде танцевального па, и как раз в эту минуту раздался звонок. Она поспешно разгладила платье, повязала шарфик и пулей вылетела в крохотный холл.
– Кто там?
– Это Споттс, – раздался искаженный внутренней связью голос.
– Поднимайтесь. – Кензи открыла сверху дверь в подъезд.
Появившись через несколько минут, Споттс изумленно воззрился на девушку.
– Вот это да!
– А что такое?
– Как это что? Никогда не видел вас такой красавицей!
Кензи была польщена.
– Да и я никогда не видела вас таким элегантным, сэр. Фрак вам к лицу. Выпьете чего-нибудь?
– Да Боже меня упаси! Выпивки у нас впереди целое море. К тому же внизу ждет такси.
– В таком случае пошли, зачем счетчику тикать впустую.
Кензи сняла с вешалки пальто, Споттс помог ей одеться и предложил руку.
– Ни дать ни взять Золушка! – весело заметил он. – Итак, отправляемся на бал.
Глава 12
Прием в «Метрополитене» был уже в полном разгаре. Сотни приглашенных разгуливали по залу с бокалами в руках и, сбиваясь в кучки по интересам, плавно перетекали из одной в другую. Гул голосов растворялся в звуках струнного концерта Моцарта.
Принц Карл Хайнц фон унд цу Энгельвейзен стоял у входа, приветствуя все новых гостей, появлению которых предшествовало торжественное объявление из звучных титулов и фамилий.
Женщинам принц Карл Хайнц целовал ручку, мужчин приветствовал крепким рукопожатием и легким наклоном головы.
– Мистер и миссис Шелдон Д. Фейри, – важно объявил церемониймейстер.
Появился Шелдон в сопровождении своей жены Нины, великосветской дамы без возраста. Ее лицо представляло настоящую палитру искусно подобранных красок.
– Хайнц, милый, – заворковала она, расплываясь в ослепительно-фальшивой улыбке. – Как летит время! Только вчера отмечали ваш день рождения, и вот снова. Неужели прошел целый год? Право, вы меня заставляете чувствовать себя древней старухой.
