Внучка Анны в середине 70-х поступила в университет, и бабушка подарила ей свою единственную ценность – две сережки с голубыми камушками. Одна настоящая. Одна не очень.
Месяц назад мне звонит Зинка, моя троюродная сестра:
– Я потеряла бабушкину сережку!
– Какую?
– Золотую…
В конце лета Зинке исполняется шестьдесят. Я заказала ей в подарок две золотые копии по латунному образцу.
18 июня. С утра в здании МГУ на Моховой вручение призов детям-инвалидам, победителям и участникам олимпиад “Талант преодоления”. Красивая была церемония! Обалденный Императорский зал (там говорил речь Александр Первый). Ректоры ВУЗов с красивыми белыми бантами-эмблемами. Дети в костюмах и чудесных платьях и с такими чудесными мордахами!
Действо вел Цискаридзе, который хоть и приглашал всех “на сцену” там, где никакой сцены не было, продемонстировал отличное чувство юмора. Объяснял, например, свои ошибки тем, что “на сцене обычно молчит”.
Я хвалила родителей, которые пошли по трудному пути. Стали добиваться для своих детей равных шансов. Мужества хватает не всем. Я с разными случаями встречалась. Например, маме оказалось проще держать дочку, ставшую колясочницей после автокатастрофы, на надомном обучении. А самой жить “прежней жизнью”, уговаривая дочь-семиклассницу, что в школе над ней будут смеяться…
18 июня. В банке, где я выступала с лекцией, был парень, у которого сынишка с синдромом Дауна. Я не знала об этом и в разговоре произнесла слово “дауны”. Я не вкладывала ни капли пренебрежения, а тем паче презрения. А отца ребенка это слово резануло. Я запомнила на всю жизнь и больше не ошибусь. “Мальчик с синдромом Дауна”. А не “даун”.
18 ИЮНЯ. Хорошей традицией становится сходить летом в Кремль. Не подумайте чего плохого – в музей. Шли мы на выставку Фаберже, а там днями еще открылась выставка сокровищ Медичи. Ну что вам сказать? Прогресс в искусстве не произошел… наверное, и не должен был!
19 июня. Завтра на три дня уезжаю в город Плес Ивановской области. Отдохнуть чуточку, а то стала нервная, несчастная и т. д.
Предстоит решить сложную задачу – выгрузиться из “сапсана” во Владимире за две минуты стоянки. Двум женщинам, одна из которых на инвалидной коляске. Еще с сумками!
На обратном пути предстоит в “сапсан” за те же две минуты погрузиться.
Неслабая задачка…
22 июня. Река Волга около занимаемой нами избы сливается с речкой Шоханкой. В месте слияния, как, впрочем, и во всех других местах, по вечерам истошно орут лягушки. Люди на улицах здороваются – все знакомы. Людей немного. Пока не приходит теплоход и на пристань не вываливается толпа туристов. Городок оживляется: художники раскладывают свои художества – от яркой, аляповатой мазни до тонких акварелей, бабушки продают собранную на костромской стороне Волги землянику, в кофейной и чайной приосаниваются.
Туристы гуляют по набережной. Мы гуляли там с утра под проливным дождем. Зато одни. Очаровательная рыжеволосая Мила, сама уроженка Плеса, рассказывает про каждый дом. Один дом дворянский, остальные купеческие. Мещанские дома подальше, не на первой линии.
Очень красивый дом принадлежит местному мэру. Алексей Шевцов закончил мой факультет на год раньше меня. Но тогда мы знакомы не были.
Вообще, вся эта история Плеса – из цикла “о роли личности в истории”. Я сегодня целый день вспоминала бывшего тарусского главу Нахрова, ржавые остовы лодок на берегу Оки и безнадегу провинциальной жизни. В Плесе все по-другому. Хотя народу – всего около трех тысяч. А в Тарусе четырнадцать. И что? Ничего. Может, сейчас Таруса стала краше…
Приехал человек. Городок застал в запустении. Все в прошлом: Левитан со своей Софьей Кувшинниковой, купеческая торговля зерном и лесом, Шаляпин и дачный театр. Человек стал придумывать и работать. И о Плесе стали говорить.
Я услышала. Поехала (в Тарусу, конечно, ближе). И мне очень понравилось: и музей Левитана, и то, что торты для городской лучшей кофейни печет Татьяна Юрьевна, двоюродная сестра городского главы, и строящиеся дебаркадеры, и Wi-Fi в кафе, и, главное, памятник кошке.
Кошке Мухе, покойной любимице местного художника Виталия Панченко, поставили памятник прямо над Волгой. Мила говорит, что Мухиных котят горожане укотовляли с удовольствием. Кошки в Плесе вообще чувствуют себя привольно. Да что там привольно! Хозяевами они себя чувствуют. Рыбы-то – целая Волга! Детей в Плесе маловато. А учителя в школе все пенсионного возраста. Они даже на повышение квалификации уже не ездят. В музыкалке то же самое.
Сонечка учится скрипке одна на весь город. Но может, при таком мэре учителя приедут?
2 Июля. Сидим с отцом и дядей и говорим о предках, Одессе, Черновцах и всем еврейском мире их детства. Про старшего – дядю Оскара, который учился в Сорбонне, был кардиологом в Черновцах (а это до 1940 была Румыния), играл в бридж по пятницам, его же ну-аристократку тетю Луцу, одесскую чету Тамара+Федя, которые мне в моем детстве так не понравились из-за тетитамариных бородавок, про родителей дяди, любимых мной ленинградских родственников. Какой тейгелах готовили в квартире на Пушкарской!
Я не запомнил – на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся… Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась – краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
– Подлец! Подлец! —
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие…
– Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша – это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
… Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо, —
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
– Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи! —
Я покидаю старую кровать:
– Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
Очень люблю это стихотворение Багрицкого!
4 июля. Была я сегодня на радостной и благостной презентации ООН-овской программы доступности ИКТ (информационно-коммуникативные технологии) для людей с инвалидностью.
Грустно мне стало. И не потому, что у нас это невозможно. Как раз потому страшно, что чиновники могут вцепиться – бюджет-то потребен для сего огромный, а тогда прости-прощай обучение деток в школе рядом с домом. Где образованный, подготовленный учитель, оборудованное пространство. Ну и мама-папа рядом.
У меня есть сотрудник Рома Жаворонков. Юрист с блестящими мозгами и плохой (в смысле сильно заметной) формой ДЦП. Рома закончил юридическую академию, защитил диссертацию. Так вот этот Рома говорит почти как вы только потому, что все время общается. А раньше не говорил. Это мне его папа рассказал на этой презентации. Что было бы с Роминой речью, общайся Рома с компьютером?
Боюсь я дистанционного обучения в родных палестинах. Не верю в его качество. Для всех – инвалидов, не инвалидов. Боюсь профанации. А главное, боюсь, что от доступной среды это нас только отдалит.
Хотя я, конечно, за прогресс.
6 июля. Аэропорт Внуково-2 с красной гагаринской дорожкой был хорош чистотой стиля – социалистические правители внешне были людьми скромными. Стекло и бетон, комнатные растения в кадках. Ну, флаг поставят, герб повесят. Все.
Современный же начальник добавляет бронзовых канделябров с большим количеством неровно торчащих свечей – это символ роскоши. Есть еще символы православия – здоровенная нынешнего письма икона и полотно (холст, масло) с изображением босоногой отроковицы с русой косой и смурной бабушки в платке. Старушка оккупирует нижний угол полотна, символизируя, видимо, быстротечность бытия. Босоногая дева прыгает от нее вправо и вверх. В будущее.
