— А какой тогда был курс доллара?
— Не помню… По-разному бывало, курс сильно колебался. Хотя доллар — это всегда было много. А пять долларов — уже целое состояние. Только не всегда они у тебя были…
— Золотой доллар, конечно, ценился выше бумажного?
— Примерно в четыре раза. Кажется, если не ошибаюсь, золотой доллар стоил три шестьдесят. Не помню только, в марках или в польской национальной валюте. Но столько он стоил.
— Вы рассказывали, что у вас был казначей, который скрупулезно учитывал все поступления и расходы. Как это было возможно в таких условиях?
— Когда есть порядочные люди, это возможно в любых условиях.
— Как вести такую бухгалтерию, если…
— Можно вести. Если человек порядочный — можно. Без вопросов. Да у меня где-то в ящике лежит эта тетрадь.
— У вас еще хранится тетрадь с расчетами?
— Лежит где-то в ящике. Наш казначей, Леон Файнер, записывал, сколько кому в месяц давали наши связные.
— Но бывало, что связную хватали с деньгами, и девушке, чтобы ее отпустили, приходилось давать взятку из тех денег, которые она кому-то несла.
— Она нам об этом сообщала. Вот и все.
— И ей верили на слово?
— Да. А на что она могла эти деньги потратить? Лицо за деньги не переделаешь.
— У Армии Крайовой имелись для вас деньги?
— Конечно, ведь помощь с Запада польским евреям была частью помощи польскому подполью. Не знаю, могли ли они устраивать какие-то махинации, брать себе что-то из еврейских денег… Наверняка довольно скоро над всем этим установили контроль. Ясно, что они как минимум следили за курсом доллара и иногда эту помощь придерживали, чтобы заработать на бирже, — ведь курс то поднимался, то падал, и нужно было отслеживать эти перемены, чтобы не потерять, а заработать.
— В Варшаве во время оккупации действовала — разумеется, нелегально — валютная биржа?
— Да, под колоннадой бывшего здания настоящей биржи около Саксонского сада. Когда нам не хватало денег, это очень тревожило Бартошевского — он распоряжался этой помощью, и деньги были у него. Он жил где-то в районе Сапежинской.
— Это ведь рядом с гетто.
— Да, но по другой стороне. Бартошевский нигде об этом не пишет, но я помню, что именно он непосредственно передавал нам деньги.
— К кому попадала помощь от польского правительства в Лондоне?
— Не знаю. К нам большая часть денег приходила из Штатов через Американский еврейский рабочий комитет — через Дубинского, председателя профсоюзов, Хельда, Пата. Всех фамилий не помню… Эти люди создали фонд, в Польшу деньги фонда приходили через Лондон.
— А само правительство?
— Кажется, у них в бюджете что-то было… Не могу сказать, потому что точно не знаю. Какие-то суммы, вероятно, были — правительство предназначало какую-то часть бюджета на «Жеготу»[80]. Надо спросить у Бартошевского.
— Мы проверяли — около 30 миллионов злотых, большая по тем временам сумма. А коммунисты тоже вам помогали?
— Коммунисты сами были лопухи, им самим не на что было жить. Это от нас они иногда получали какие-то гроши, например, чтобы заплатить за квартиру в Гродзиске. На их деньги нельзя было рассчитывать, но на них самих — можно. Какая разница, коммунисты, не коммунисты — важно, какие люди.
Нам помогали Юзвяк, Ковальская, Матывецкий, другие. Между нами существовала простая человеческая симпатия. Впрочем, что там они могли… Это была немногочисленная слабая группа, их деятельность в подполье практически сводилась к распространению листовок. Ни популярности, ни хорошей организации… Но отдельные люди были симпатичные. Взять хотя бы чудесную Ханку Ковальскую. Мы ее подкармливали, когда ей нечего было есть. Я, Антек…
Яцек Куронь потом смеялся: «Ты один содержал коммунистическую партию!» Неправда, Ханку я кормил, потому что она была голодна. И она нам помогала. Не физически, конечно, это ей было не под силу, но если ты лежишь избитый, а кто-то говорит тебе, как тебя любит, это приятно. От аковцев мы такого не слышали. Понимаете? Конечно, не принимайте мои слова буквально.
— А Гомулка[81] какой был? Что о нем тогда говорили?
— То же самое.
— Но если в гетто кто-то занимался грабежом, пускай даже с голоду, ведь часто он обкрадывал того, кто тоже голодал.
— Не всегда. Вот, например, хапер[82] — мальчишка, который стоял возле базара и, когда ты покупал четвертушку буханки, наскакивал на тебя, выхватывал хлеб и сразу вгрызался, ел. Иногда у тебя в пакете было мыло, но он-то этого не знал, а иногда что-то, купленное на последние деньги, но даже если и нет, то что? Как можно его осуждать? Это что, кража? Конечно, буханка хлеба тогда стоила 72 злотых, я зарабатывал 52 злотых, а он схватил — и с концами. Да, конечно, это кража — ну и что? Перестаньте говорить такие вещи. Во время войны мораль особая — мораль голода, это вам не нормальные условия, когда мамочка отводит тебя в детский сад, кормит манной кашкой, правильно воспитывает и так далее. Это вообще нельзя сравнивать. И что, по-вашему, делать с таким хапером? Он вор, значит, в тюрьму его, да? Ну, скажите.
— Конечно, если кто-то крадет, потому что голоден, это не кража. Но ведь хапер обкрадывал человека такого же голодного, купившего этот хлеб на последние гроши.
— Опять вы занимаетесь буквоедством. Я не такой моралист, чтобы об этом судить. Каждый человек, как может, старается выжить, но не каждый считает, что должен иметь сто или двести миллиардов… Их же с собой в могилу не унести, верно?
Да, у кого-то имеются большие деньги, и что с того? Пусть живет и радуется! Мне столько не нужно, мне хватает того, что у меня есть. Хватает на то, чтобы дать девушке 200 злотых — пускай купит себе модные сапожки. Хотя не знаю, зачем они ей, если у нее и без того красивые ноги.
Леопольд Унгер
В похоронной процессии все идут вместе, но каждый несет свою скорбь.
У всех у нас общий Декалог, но у каждого есть свой. И у Эдельмана тоже. Возможно, такой…
1. Да не будет у тебя других богов, кроме меня. Твой Бог воплощен в Хартии прав человека, в убежденности в том, что каждая личность имеет право на свободу, что другие должны признавать ее ценность, уважать достоинство и автономность.
2. Не произноси имени Бога твоего напрасно, а только дабы провозгласить, что все люди — братья, что они рождаются свободными, равно достойными и обладающими равными правами; защищай права на свободу каждого человека в самом широком смысле, при условии, что не будут ущемлены права других.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
