упредить вас на всякий случай…
– Да в чем дело?
– А все это волынка там идет, кому на престоле быть… – отвечал Арсений, видимо, не одобряя. – По улицам везде разъезды конные пущены, караулы выставлены и полиция ко всякому привязывается, что вот, прости господи, собака цепная… Все опасаются, как бы чего не вышло… Николая-то Павлыча, сказывают, в гвардии не больно уважают…
– А Константина Павловича обожают? – рассмеялся Пушкин.
– Может, и его не очень уважают, но главная вещь, каков он там ни на есть, а все же законный… – солидно сказал Арсений, которому не понравилось, что Пушкин в таком важном деле зубы скалит. – Конечно, не нашего ума дело, сударь, но мы по-простому так полагаем. Очень, которые опасаются, что при Каскянкине Павлыче полячишки наверх полезут, а все-таки закон – это закон…
– А немцы лучше? – опять рассмеялся Пушкин. – Известно, хрен редьки не слаще…
Арсений махнул только рукой… Дамы еще и еще раз заставили его повторить все, что он там видел и слышал. На всех лицах были недоумение и тревога. Пушкин замолк и нахмурился.
Немного погодя, не оставшись, как обыкновенно, ужинать, он простился со всеми и быстро зашагал снежной дорогой к Михайловскому. Он решил ехать в Петербург. В суматохе его, вероятно, там не заметят, а если что разыграется, он будет на месте. И он, шагая, обдумывал, как поумнее все это дело наладить. В гостинице, понятно, остановиться нельзя. Нельзя заехать и к кому-нибудь из своих великосветских приятелей, которые враз разболтают все. Лучше всего будет поехать прямо к Рылееву и от него узнать все, как и что…
– Ах ты, косой черт!.. – вдруг выругался он, останавливаясь: матерый русак, ковыляя, перебежал ему дорогу. – Чтобы тебя черти взяли!..
Это считалось в народе очень дурной приметой, и Пушкин был раздосадован… Он подходил уже к своим любимым трем старым соснам на границе михайловских владений, как услыхал в темноте скрип полозьев и пофыркивание лошади. Он посторонился в сугроб.
– Никак Александр Сергеич? – послышался из возка знакомый голос.
Это был поп Шкода со своим верным спутником Панфилом, дьячком и политиком.
– Ах, чтоб тебе провалиться, батька!.. – с досады воскликнул Пушкин. – Ведь знаешь же, что встреча с попом – это еще хуже зайца, а лезешь…
Попик с Панфилом засмеялись.
– А что новенького слышно? – спросил отец Шкода.
– А, поди ты к черту!.. – выругался Пушкин. – И какого черта тебя тут в темноте носит!..
Отцы духовные закатились веселым смехом.
– Ага!.. Не любишь… Бога опровергать – это сколько угодно, а попа боишься… Эх, вы, Аники-воины!.. Ну, прощай, коли так…
Пушкин сердито зашагал к дому: «Приметы скверные, ехать нельзя… Но, с другой стороны, там, может… Нет, поеду, наплевать…»
Вокруг в темных полях стояла глубокая тишина – только где-то за Соротью, на деревне, упорно лаяла собачонка… Потом в лесу сова жалобно прокричала. Это был тоже недобрый знак… Пушкин, входя, сердито хлопнул дверью, но, увидев Арину Родионовну, смягчился…
– Мама, собери мне с Якимом все, что нужно в дорогу на короткое время, – сказал он. – Я еду на рассвете в Петербург…
Старуха удивленно посмотрела на него. Она хорошо знала, что ему ехать никуда нельзя. Он угадал ее мысли.
– Няня, прошу тебя не вмешиваться в мои дела!.. – решительно сказал он. – Мне многого с собой не надо, только то, что войдет в кожаный чемодан…
В почти сонном доме началась беготня. В кабинете Пушкин остановился в задумчивости над ворохом бумаг на столе. Неожиданно тихо вошла Оля. Сильно исхудавшее и бледное лицо ее было все в слезах.
– Ну, ну, ну… – нахмурился он. – В чем дело? Я еду всего дня на два, на три, а потом назад…
Она закрыла лицо обеими руками и заплакала еще больше. Ему было и жаль ее, и как-то противно все это. Он чувствовал себя точно в западне. И, пересилив в себе недоброе чувство, он подошел к ней, обнял и стал шепотом успокаивать ее. Но она не отвечала ни слова и была безутешна…
Ночью он почти не спал. В темноте фантазия его буйно разыгралась. Что думает тайное общество? Неужели они упустят такой прекрасный случай?.. Нет, он сразу воспламенит их всех на подвиг! И он чувствовал в себе такой прилив решимости, что был совершенно уверен, что, если понадобится, готов пожертвовать всем…
Он забылся только под утро. И ему приснилось, как-то смутно и исковерканно, что он снова попал к той же гадалке в Петербурге, которая предсказала ему некогда гибель от белого человека. И теперь она снова, зловеще глядя на него от разложенных ею на столе карт, повторила свое жуткое предсказание…
Сквозь сон он услышал голос няни… С оплывшей свечой в руке она будила его. Он разом вскочил, оделся, позавтракал и, так как его Яким вдруг заболел, решил ехать с Петром. У подъезда в ночи уже позванивал колокольчик его тройки, слышалось пофыркивание лошадей… Он надел шубу, сунул в карман заряженный пистолет и обнял няню…
– Ну, Христос с тобой… – говорила она. – Только ты там… смотри… не везде суйся, где тебя не спрашивают… И об… Оленьке подумай… – тише прибавила она. – Надо выручать девку-то…
– Ладно, ладно… – смутился он. – Ты тут за ней поглядывай… Я скоро…
Зазвенел колокольчик, завизжали полозья… Как вдруг, едва выехали из ворот, Петр крепко выругался.
– Что такое?..
– Да заяц, косоглазый блядун, дорогу перебежал… – хмуро отвечал Петр. – Теперь добра не жди. Косой черт, право, косой черт!..
– Врешь ты все!.. – с досадой крикнул Пушкин. – Так, померещилось тебе…
– Ну, померещилось… Слава богу, трезвый… Во, гляди, след-то его…
Действительно, в предрассветной мгле на снегу были четко видны следы русака. И сейчас же увидали и самого виновника: он, не торопясь, пробирался к гумнам…
– А, черт!.. Поворачивай назад!.. – крикнул Пушкин. – Не везет, так уж не везет… Ворочай!..
Тройка повернула обратно.
– Ну, и слава богу, – узнав, в чем дело, проговорила няня. – Раздевайся, а я тебе сичас кофейку свеженького погорячее подам…
Оля сразу ожила: ей все казалось, что это от нее убегает так молодой барин… И тихонько, про себя, все благодарила Владычицу, что она, послав вовремя зайца, помогла ей в ее и без того непереносном горе…
Пушкин рвал и метал. Он забросил всякую работу и жадно ловил слухи, которые летели снежными полями из Петербурга. Потом вернулись из Питера мужики, возившие туда дрова, и привезли уже вполне определенную весть: был бунт, была стражения, государь анпиратор победил врагов отечества, и теперь все тюрьмы, сказывают, битком набиты бунтовавшими господишками. Потом приползла весть о бунте войск
