на юге, который был подавлен с такою же легкостью, как и в Петербурге. Говорили, что по пути следования тела Александра народ везде волнуется и генералишкам не доверяет, и сказывают, в Туле мастеровые требовали даже вскрытия гроба. А потом на дороге, в Белеве, умерла вдруг возвращавшаяся в Петербург императрица Елизавета Алексеевна – так же одиноко, как и жила всю жизнь. И еще тревожнее стало в народе: «Нечисто дело в царской семье… Быть беде!..»
Пушкин все сжимал кулаки и метал глазами молнии: и на озверевшего Николая, который хватал в Петербурге и по всей России людей, запирал их в крепости, мучил на допросах, и на этот проклятый народ. Ведь местами он выпрягал лошадей траурной колесницы и вез на себе прах умершего царя!.. О, презренные рабы!.. Но когда раз, ночью, он представил себе, что его у Рылеева арестовали, он попал бы в самую кашу, если бы не зайцы, и он сидел бы теперь, как все они, в каменном мешке, в цепях, без этой воли, без милых женщин, без своих стихов, его вдруг охватил страх… Нет!.. он все же у себя в Михайловском, он жив, и перед ним бездна всяких возможностей…
Одновременно ему было нестерпимо стыдно, что он здесь, а не с друзьями: ведь там его Пущин, там Кюхля, там целый ряд других милых людей!.. И, чтобы закрепить за собой все те блага, которыми он тут пользовался и которые так мало прежде ценил, он, краснея от стыда до того, что на лбу у него проступал пот, отправлял письма то Жуковскому, то Вяземскому, то Дельвигу, в которых успокаивал друзей о своей непричастности к событиям в Петербурге, хотя у многих из арестованных нашли письма и «возмутительные» его стихотворения. Пушкину верилось, что новый царь освободит его. «Может быть, Его Величеству угодно будет переменить мою судьбу… – писал он Жуковскому. – Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости…»
– Ах, какие молодцы зайцы!.. – не раз повторяла довольная Арина Родионовна. – Сидел бы ты в крепости, ежели бы Господь не наслал их на тебя?.. Ты озоруешь и все не в путь что городишь, а он, батюшка, жалеет вот тебя…
И она сходила старыми ногами своими в Святогорский монастырь и отслужила Владычице благодарственный молебен о спасении своего буйного воспитанника. А Пушкин не раз втайне дивился на причуды волшебницы жизни…
Глава 3. 1826 год
Новый 1826 год он встретил с няней. Они посидели, выпили вина, поговорили о погоде, о том, какая весна ожидается… А за окном злилась вьюга. Казалось, сто чертей завывают на крыше, творя свой шабаш.
Но уже 1 января Пушкин весь в трудах, набрасывая план драмы «Скупой рыцарь». Он заканчивает четвертую главу «Евгения Онегина» и приступает к пятой и шестой главам.
В Петербурге выходят из печати его «Стихотворения», «Русалка». В Петербурге ведется следствие по делу о 14 декабря, и некоторые из участников дают показания против Пушкина. Пущин все отрицает на допросе, защищая его.
Ему присылает письмо Анна Николаевна Вульф, наполненное грустью и обвинениями в равнодушии к ней. Агент 3-го отделения, поэт и драматург С. И. Висковатов направляет начальству донесение: «Прибывшие на сих днях из Псковской губернии достойные вероятия особы удостоверяют, что известный по вольнодумным, вредным и развратным стихотворениям титулярный советник Александр Пушкин, по Высочайшему в Бозе почившего Императора Александра Павловича повелению определенный к надзору местного начальства в имении матери его, состоящем Псковской губернии в Апочецком уезде, и ныне проповедует безбожие и неповиновение властям и по получении горестнейшего для всей России известия о кончине государя императора Александра Павловича он, Пушкин, изрыгнул следующие адские слова: “Наконец не стало Тирана, да и оставший род его недолго в живых останется!” Мысли и дух Пушкина бессмертны: его не станет в сем мире, но дух, им поселенный, навсегда останется, и последствия мыслей его непременно поздно или рано произведут желаемое действие»…
Вкруг тихого Михайловского цвела, пела, смеялась весна, но Пушкин изнемогал душой среди этого рая. Опасность быть взятым, как ему казалось, миновала, и опять он думал, что хорошо на свете всюду, только не здесь. Друзья его томились в страшных казематах, в цепях, но этот ужас миновал его. И невольно ему хотелось облететь на крыльях радости весь мир и упиться всем, что только в нем есть. Он неутомимо писал своим уцелевшим друзьям письма, требуя, чтобы они хлопотали о нем, чтобы они открыли, наконец, для него двери его темницы. Житейски умудренный Жуковский всячески старался держать Пушкина в узде: «Ты ни в чем не замешан, это правда, – писал он, – но в бумагах каждого из действовавших находят стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством. Не просись в Петербург. Еще не время. Пиши Годунова и подобное: они откроют тебе дверь свободы».
Пушкин пренебрегал увещеваниями ловкого царедворца и продолжал рваться на свободу. Он был слишком страстен, чтобы остановиться на полдороге: ему нужно было непременно все.
А у Ольги приближался срок родов. Арина Родионовна прятала ее в своей комнате. Вопрос – что делать? – подступал к горлу. Медлить было уже нельзя. И, посоветовавшись с няней, – ему было очень совестно старухи – Пушкин решил отправить Ольгу пока что в Болдино, в нижегородское имение отца. Ему было совсем не ясно, как устроить там все это дело, и он решил просить своего приятеля, князя П. А. Вяземского, помощи: князь – человек ловкий и сумеет там все наладить, как следует. Ольга, исхудавшая, подурневшая, просто места себе не находила: невозможно было родить тут, на глазах у любопытной и злорадствующей дворни, но немыслимо было и оторваться от любимого. Она ясно чувствовала: с глаз долой – из сердца вон. Но так как это было, похоже, на какое-то решение, она покорилась, и Арина Родионовна молчком собирала несчастную в далекий путь…
В широко раскрытые окна дышало черемухой ослепительное майское утро. С погоста доносился весь точно омытый росой и согретый солнцем благовест. Послышался звук подъезжающей телеги. Дверь кабинета отворилась, и у порога встала закутанная до глаз Оля. В ее милых, детских глазах, застланных слезами, была бездна горя и стыда.
– А!.. – смутился Пушкин. – Сейчас… Я уже приготовил письмо князю. Он там тебе все скажет…
И он торопливо пробежал письмо – не забыл ли чего? «Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, – читал он наспех, – которую один из твоих
