— Так что ты скажешь? — спросил он шотландца, и теплое озеро улыбки внезапно покрылось налетом льда. — Хочешь, я сообщу Лопесу, что мы подчиняемся?
Маккенна хотел было сказать «да». Но заметив напряженное лицо Фрэнчи Стэнтон, изменил свое решение. Стройная молодая женщина не видела Колла, но Маккенна наблюдал за ним краем глаза. В решающий момент побелевшие губы стали для него сигналом, а сила неотразимых серых глаз заставила старателя поверить в то, что на много миль вокруг он единственный мужчина, а бандиты, сидевшие с кружками кофе у потухающего костра, — никто и ничто.
Маккенна покачал головой и встал.
— Нет, — тихо сказал он Коллу. — Я сам скажу.
ОТХОД ВЕНУСТИАНО САНЧЕСА
— Надо торопиться, — предупредил Пелон. — Проклятая луна может взойти в любую минуту. Санчес далеко отошел, так что пора двигать. Что там у нас, Маккенна? Порядок? Готовы?
— Похоже на то, хефе, — кивнул бородатый старатель. — Колл, готов?
— Готов, — ответил последний, выступая вперед.
Все трое замолчали, обозревая лошадей, седла и поклажу, которую собрали в одном месте.
В недавно отбывшей группе, кроме Санчеса, находилась Люпе — захваченная пима-скво и франко-канадский бродяга Рауль Дэплен. Последнего отобрали потому, что он был неизвестен солдатам, как, впрочем, и Венустиано Санчес и, предположительно, пима. Таким образом, этим троим предстояло живенько сыграть роли беглецов из бандитского лагеря. Санчес с Дэпленом должны были ворваться прямо в кавалерийский лагерь, ведя связанную пиму. Их появление вызовет переполох, и в этот момент сторожевые посты ослабят внимание. Пелон с остальными, двинувшись по следам Санчеса и Дэплена, должны в это время проскочить мимо солдатского лагеря и, скрыться в пустыне. Обойдя слева Яки-Хиллс, все двинутся к апачскому колодцу под названием Скаллз, то есть Черепа. Толстуху-пиму оставят в лагере, а Санчес с Дэпленом должны попытаться бежать позже ночью, когда все уснут. Посты, видимо, снимут, так как охранять больше будет некого.
Самым слабым звеном в плане Пелона была, разумеется, Люпе. Но банда решила, что без риска тут не обойтись. Беда на самом деле была не так уж велика. Женщина была от рождения тупа, а замечательное обхождение полузверей — мескалерских апачей — и вовсе превратило ее в идиотку. Она не знала ни слова ни по-английски, ни по-апачски. Говоря же по-испански, моментально обнаруживала все свое скудоумие. Белый лейтенант, командующий черным кавалерийским патрулем, вряд ли сильно заинтересуется подобной добычей. Опасность могла прийти со стороны юного Микки Тиббса, который по-родственному, по-индейски мог заговорить с ней и постепенно выудить детали операции, чтобы потом соединить их в единое целое. Но времени на это у него не будет: Пелон сотоварищи должны молниеносно промчаться мимо, что сделает все усилия разведчика бессмысленными. Что касается Санчеса и Дэплена, то они были закаленными авантюристами и могли сами о себе позаботиться.
— Ну, — наконец нарушил тишину Бен Колл, — если мы хотим ехать — поехали! Ты же сам сказал — луна полна и нельзя отпускать «приманку» слишком далеко.
— Нет, подождите, — остановил всех вожак бандитов, — надо еще раз хорошенько проверить белую девчонку; убедиться, что кляп забит надежно и веревки затянуты крепко. Если она закричит или высвободит руки, мне придется ее пристрелить.
— Ага, — поддакнул Колл, — а мне — тебя, и тогда никто не узнает, чем закончится вся эта история.
Пелон ничего не ответил, а пройдя мимо выстроившихся в ряд лошадей, стал проверять узлы на руках Фрэнчи Стэнтон. Ее конь стоял между пони Беша и Салли. Пелон ехал первым, за ним — Маль-и-пай и Колл, затем Хачита. Замыкал шествие Маккенна, ведя в поводу трех сухопарых вьючных мустангов.
— Теперь все в порядке, — сказал возвращаясь Пелон. — Можно ехать.
Колл и Маккенна кивнули и подошли к своим лошадям. Вскочив в седло, последний крикнул Пелону:
— Вперед, хефе! — и предводитель бандитов, что-то гортанно прокудахтав по-апачски своему пони, вывел кавалькаду к началу тропы, сбегавшей к Яки-Спринг.
За пять минут до этого Санчес вместе с Дэпленом и придурочной пимой ехали среди черных валунов по той же самой тропе, любуясь лежащей внизу, окрашенной в белый цвет, пустыней. С обрывистого края «Нежданного Привала» Маккенна смотрел на прелестную картинку, навсегда отпечатавшуюся в его мозгу: ровную поверхность лунного моря, с извилистым руслом Яки-Спринг. Можно было рассмотреть и сероватую ложбину, пока не освещенную фонарем луны — каньон глубоко врезавшегося в скалы ручья. На таком расстоянии в ясную ночь с высоты можно было заметить огонек сигары, не то что костер. Так что солдатский лагерь лежал как на ладони. Маккенна разглядел пламя среди валунов Яки-Спринг. Как и предсказывал Пелон, черные солдаты были настороже.
Подобное открытие не способствовало поднятию боевого энтузиазма, и так уже достаточно поубавившегося после того, как Маккенна разглядел спуск в долину. При виде тропы разрушились последние надежды на мирную езду, а дорожка, словно насмехаясь над верховым искусством закаленных тяготами жизни в пустыне авантюристов, с каждой секундой предлагала все больше и больше заковыристых препятствий. Маленькие индейские лошадки зависали над пропастью, и из-за узости тропы их копыта с трудом нащупывали твердую почву. Пока была возможность не особенно задумываться над сумасшедшей ездой по краю бездны, где от всадника требовалась лишь инстинктивная сноровка, Маккенна решил поразмыслить над создавшейся ситуацией.
Еще три дня назад он был вполне доволен своей жизнью скитальца в дебрях и пустынях Аризоны: долгов и женщин не имел, обладал одной лошадью, одним седлом, одним ружьем и одним потрепанным одеялом, дружил с одним краснокожим и пригоршней закаленных белых, разводящих скот и просеивающих любимую им негостеприимную землю, ища золото; бывало, он находил блестки золотишка в гравии какого-нибудь ручейка или сухом песке высохшего овражка под красными с охряными прожилками стенами каньона. Этот песок и иногда небольшие самородки позволяли ему покупать муку, кофе, бекон, табак, бобы и патроны. Охотой Маккенна добывал бифштексы из оленины и антилопятины, и подобная пища позволяла ему находиться в отменной физической форме. В течение изнуряюще-жаркого лета и безумно холодной зимы, находясь в поле, Маккенна не испытывал нужды в постоянном пристанище и никогда не задумывался над тем, чтобы его завести. Так протекли одиннадцать лет его пребывания в Аризоне, в течение которых он считал себя счастливым человеком. Запад стал для него убежищем, в котором он спасся от прелестей культурной жизни и от отвращения к перенаселенным городам Востока, где его отец — неутомимый врач-естествоиспытатель — практиковал в течение девятнадцати лет, которые Маккенна провел под его крышей.
