И тут до меня вдруг дошло. И что в нём особенного, и что за чувство сверлит мне душу, заставляя непонятно злиться.
— Да ты ж охотник!
— Чего? — Пацан изумлённо на меня уставился.
— Того! Он тебе не сказал? Вот мразота! От тебя Силой охотничьей фонит, неактивированной. А он… вот, сука!
Понимание всей глубины мерзкого плана Троекурова заставило меня вновь пожелать ему смерти.
Значит, этот мудень, земля ему стекловатой, вербовал не только взрослых, состоявшихся охотников — по типу Фильки, Терентия или даже, прости-господи, Алексея. Он вербовал даже малых детей. У которых ещё никакие понятия не устоялись, из которых можно вылепить всё, что угодно. По своему образу и подобию. В угоду тем неведомым «хозяевам», которые якобы должны когда-то там явиться.
Глава 10
— Да какой из меня охотник, — не верил пацан. — Я же… Да я ж в деревне жил!
— А охотники по-твоему — что, на заводах делаются?
Пацан поскрёб макушку.
— Идём, — сказал я.
— Куда?
— Отсюда. Для начала.
— А это всё куда? — обвёл он рукой своё хозяйство.
Новый шкаф, новый стол. Куча банок-склянок по углам, мешочки и свёртки.
— Ща решим, — сказал я. — Большой мешок есть?
Пока пацан собирал в мешок всю колдовскую требуху, что была в подвале, я честно сидел на столе и болтал ногами. Хороший стол, качественный. Чистое дерево, не какое-то там сраное ЛДСП. Таким и убить можно. Реальный олдскул. Лачком покрытый.
— Нормально зарабатывал-то? — осведомился я.
— Не жалуюсь, — буркнул пацан. — Пришёл-то — в голый подвал. Вот, решил обстановку…
— Всё на свои? Или Троекуров из бюджета выделил?
— Какой там… Но он ведь долю не брал.
Угу, помню я эту его бизнес-модель. Всё для хозяев, всё для победы. Бенефактор сучий. Ох, раскопать бы могилу, да грохнуть эту скотину второй раз… Впрочем, ладно. Пусть уже лежит, где лежит. Всем спокойней будет.
— Родители-то в деревне?
— Не. В город перебрались уж два месяца как.
— Ты помог?
— Ну. А кто ж.
— Торговля бойко шла?
— Не жалуюсь.
— А то вот я недавно коллегу твоего убивал — так он говорил, так себе, бывало и неделю без покупателя.
— То не знаю. Ко мне косяком шли.
Наверное, народу было просто прикольно, что таким делом занимается мелкий пацан, не по годам серьёзный и прошаренный. А может, на Выборгской стороне в принципе ЦА больше.
Тут со стороны лестницы послышались грузные шаги и негромкий перемат. Пацан выпрямился, держа в одной руке мешок, а в другой — пук травы.
Вошёл краснолицый мужик и осенил помещение перегаром. На меня внимания не обратил, уставился тут же на пацана.
— Это, — сказал он. — Извести одного надо. Прям под корень. Сколько возьмёшь?
— Быстро, медленно? — спросил пацан. — Если заказ срочный — дороже выйдет.
— Да хоть сегодня! Сучий потрох, пятый день меня в мушку раздевает.
— Это такое модное столичное извращение — «в мушку раздевать»? — решил я поучаствовать в диалоге.
— Чего? — повернулся мужик. — Ты ещё кто такой⁈
— Я — охотник. А ты уже уходишь.
Я показал мужику руку в перчатке. Тот нахмурился, рыкнул, но спорить не стал. Ретировался. Пусть питерские охотники и такое себе, по сравнению с пореченскими, но, видать, всё равно пользуются авторитетом.
— А что ж вы ему адреса не сказали? — посмотрел на меня пацан.
— Какого?
— Где я теперь торговать буду. Как он меня найдёт? Мы же клиента потеряли.
— Клиента?.. потеряли?
— Так вы ж сами сказали: Троекуров издох, и всё его — теперь ваше! Я, значит, на вас теперь работаю. Шкаф-то заберём? И стол. Они больших денег стоили. Извозчика нанять придётся.
Смотреть на испорченных взрослых — мерзко. На испорченных детей — страшно. Но если со взрослыми, как правило, ничего уже не поделаешь, окромя декапитации, то детей можно и нужно перевоспитывать.
— Собирайся давай. Я и так на тебя времени потратил больше, чем планировал.
Пацан, ворча, собрался. Получилось у него два туго набитых мешка. Один, полегче, он взял сам. Другой подхватил я.
— Вы аккуратней только, там склянки, — предупредил пацан. — Стекло знаете, каких денег стоит!
— Не в курсах, извиняй. У меня такими делами Тихоныч ведает, я не лезу.
Эх, прекрасное время, в своём роде, но ведь, чего ни коснись — всё дорого. Ванна чугунная — состояние, пузырёк стеклянный — тоже… А у дядюшки подстаканников с нашим гербом — жопой жуй. Правда, прозакладывал все по итогу. Но Троекуров их, как выяснилось, за каким-то хреном собирал…
Мы вышли на улицу. Положили мешки на землю. Пацан начал оглядываться в поисках извозчика.
— А «мушка» — это что такое? — спросил я.
— Да игра такая. В карты. В кабаках дуются, мода. Там с козырем и очки пишутся.
— Ясно. Ну, чем бы дитя ни тешилось. Отойди-ка в сторонку.
Подняв руку над двумя мешками, я кастанул Огненного петуха, и вспыхнуло пламя.
— Нет! — завопил пацан, рванувшись спасать свой проклятый товар.
Я подхватил его одной рукой, другой сжал новый любимый амулет. И очутился возле Оплота. Нашего, пореченского родного Оплота.
— Пусти меня! Что это? Где мы?
— Далеко от столицы.
— Зачем ты меня сюда привёл⁈
— Мозги тебе почистить.
— Верни назад! Потуши костёр! Как я зарабатывать буду⁈
Тут открылась дверь, наружу вышел Прохор и окинул нас взглядом
