Читаем без скачивания Сын цирка - Ирвинг Джон Уинслоу

Хэтэвею, который так и не добился оригинальности в своих киноначинаниях, приписывали авторство одной оригинальной вульгарной фразы. Он будто говорит о себе: «Е…сь быстрее своего времени». Видимо, если понимать эту грубость в прямом смысле, так на самом деле и было.

Мехер и Фарук с отчаянием слушали, как Ловджи обосновывал «величие» Гордона Хэтэвея, ссылаясь на его артистический темперамент. Непонятно было, поддавался ли Гордон нажиму «мещанского постановщика фильма», чтобы порадовать этого «пиджака». Вполне возможно, что принуждение исходило от «п…ды-страдалицы» — сестры режиссера. Говоря словами Хэтэвея, никогда нельзя определить, кто кого держит за яйца или кто кого дергает за проволоку.

Ловджи оказался новичком в этом творческом процессе, его шокировали такие словечки. Старому Дарувалле хотелось бы поучиться тому, как Хэтэвей продирается сквозь безумный хаос при съемках картины. Даже новичку было ясно, что фильм снимается с бешеной скоростью, и Ловджи ощутил атмосферу напряженности — ведь каждый вечер в обеденном зале клуба Дакуорт сценарий подвергался очередному изменению.

— Я доверяю своему долбаному инстинкту при съемках фильма, парень. В этом весь долбаный ключ, — доверительно пояснял Хэтэвей Дарувалле, а старик на этом основании честно старался постигнуть секреты его ремесла, поскольку, выйдя на пенсию, хотел стать сценаристом.

Фарук и его бедная мать испытывали жгучий стыд, наблюдая, как за обедом Ловджи записывал каждое слово Гордона Хэтэвея. Они тоже были свидетелями ежевечерних катастрофических изменений сюжета, после которых о «качественном» фильме нечего были и мечтать. Сценарист Дэнни Миллс переживал по-своему: его счет за выпивку в баре клуба Дакуорт угрожал превысить все денежные запасы семьи Дарувалла. Он грозил даже увесистому кошельку Промилы Рай.

Сценарист написал вначале историю о семейной чете, которая приехала в Индию, исполнив давнюю мечту. Но именно в этой экзотической стране они узнали о смертельной болезни жены. Дэнни бесхитростно назвал картину «Однажды мы поедем в Индию», а Хэтэвей в конце фразы добавил слово «дорогая». Маленькое изменение имело большие последствия — начались серьезные переработки сценария, автор все глубже стал погружаться в алкогольный туман.

Дэнни Миллс сам придумал эту историю, что называется, «с нуля». А ведь начинал он как самый низкооплачиваемый автор на киностудии, где ему платили только сто долларов в неделю. Вначале его обязанности сводились к небольшой доработке уже готового сценария. У него хорошо получались «дополнительные диалоги», но ему никогда не доверяли соавторство. Он написал два сценария, но поставленные по ним фильмы с треском провалились. В тот момент Миллс гордо именовал себя «независимым художником», но его независимость проявлялась в отсутствии контракта с какой-либо киностудией. С ним просто никто не связывался, считая Дэнни ненадежным. И дело было не в том, что он выпивал, а в его репутации волка-одиночки, который не выступает за команду, а живет сам по себе. Кроме того, Миллс становился особенно сварливым, когда ему доставались на улучшение сценарии, над которыми уже потрудился с десяток авторов.

А сейчас после ночных прихотей Гордона ему нужно было перерабатывать собственное творение, и режиссер полагал, что сценарист не должен жаловаться на судьбу.

В Голливуде Дэнни Миллс не играл в команде сценаристов высшей лиги. Ни одного его слова не было в тексте фильмов «Большой сон», «Женщина-кобра», «Женщина года» или «Опасный груз». Он не написал ни одной сцены для фильмов «Изнасилование» или «Газовый свет», не убрал ни одной строчки из «Фриско Сал» и не добавил даже запятую в сценарий ленты «Сын Дракулы». Одно время ходили слухи, будто именно Миллс непризнанный автор сценария «Когда незнакомцы женятся», однако это была явная неправда. Все полагали, что зенита славы этот парень достиг, когда вписывал дополнительные диалоги в неудавшиеся сцены. И в Бомбей Дэнни приехал прежде всего с такой известностью. Хэтэвей вообще не считал его писателем, а называл сценаристом по заплаткам, что Миллса больно задевало. В самом деле, после того, как Гордон начал переделывать его сценарий, Миллсу пришлось усердно заниматься «заплатками».

Вначале Денни полагал, что фильм будет любовной историей «с наворотом», поскольку жена героя была при смерти. Супруги попадали к колдуну-гуру, заклинателю змей, который на самом деле является обманщиком. Настоящий добрый гуру вырывает их из лап шарлатана и ужасной банды поклонников змей. Гуру-обманщик учит больную женщину, как умереть с достоинством. Последняя часть картины провисала и не держала зрителя в напряженном ожидании развязки. Так думал мещанин-режиссер фильма и его жена, которую Гордон называл «п…да-страдалица».

— Не смотря на то, что героиня счастлива, она все же умирает, … твою мать. Не так ли? — вопрошал Гордон.

В итоге Гордон изменил сценарий, поскольку считал гуру-шарлатана недостаточным негодяем. Он убрал сцены с поклонением змеям, заменил их собственной историей о том, что заклинатель змей похищает женщину из отеля «Тадж Махал» и прячет ее в гареме женщин-наркоманок. Там он учит ее медитациям, которые заканчиваются половым актом либо с ним самим, либо с его змеями. Без сомнения, в картине гарем становится храмом зла.

Вместо задуманного автором доброго колдуна в сценарий был введен иезуитский миссионер. Вместе с обезумевшим мужем миссионер находил похищенную и спасал ее. Жизнь в гареме, по мнению Гордона, оказывалась намного ужасней смерти от рака. В конце фильма героиня входит в лоно христианской церкви и не умирает.

— Раковая опухоль просто исчезает. Она усыхает и ликвидируется. Так ведь иногда бывает, не правда ли? — объяснил Гордон удивленному Ловджи Дарувалле.

— Конечно, она не совсем усыхает, но в практике известны случаи ослабления болезненных явлений и ремиссии, — неуверенно лепетал старший Дарувалла, в то время как его сын и жена сгорали от стыда, слушая доктора.

— Что, что? — переспрашивал Хэтэвей. Конечно, он знал, что такое ремиссия, но ничего не слышал из-за грибка в ушах, фунгицидных капель и ватных тампонов в ушных раковинах.

— Да, да! Иногда раковая опухоль как бы исчезает! — кричал старый Ловджи.

— Так я и думал! Я знал об этом! — ликовал Гордон.

Чувствуя неловкость за отца, Фарук изменил тему разговора и стал обсуждать положение в Индии. Однако ужасные последствия отделения Пакистана и борьбы за независимость, когда погибло около миллиона индусов и мусульман, а 12 миллионов оказались беженцами, меньше всего интересовали иностранцев.

— Послушай, парнишка! Когда делаешь эту долбаную картину, тебя больше уже ничего не интересует, — сказал Хэтэвей.

Присутствующие не стали возражать. Фарук почувствовал укор в молчании отца, который в сходных случаях всегда высказывал противоположную точку зрения. Только пьяного Дэнни Миллса заинтересовала информация с местным колоритом. Сценарист считал, что в фильме его слишком мало, и вообще фильм не имел ничего общего с Индией. Миллс предложил в некоторых сюжетах показать на заднем плане сцены беспорядков на религиозной почве во время отделения Пакистана.

— Опять эта долбаная политика! Я все равно вырежу все дерьмовые сцены из фильма, — сказал Гордон, отклоняя предложение автора.

Однако Дэнни Миллс еще раз посетовал на то, что в фильме нет даже намека на религиозные трения индусов и мусульман. В ответ Хэтэвей попросил Фарука назвать хотя бы одно место такого столкновения, который бы не вызвал скуки у зрителей.

Фарук подумал, что он знает такое место: в этом году индусы проникли в мечеть Барбара и внесли туда статуи бога Рамы, заявив, что Рама был рожден на месте, где выстроили мечеть. Мусульмане сочли ее оскверненной — их вера исключала поклонение идолам и многим богам. Конфликт обозначился четко, и правительство решило закрыть мечеть Барбара, чтобы предотвратить кровопролитие между индусами и мусульманами.

— Наверное, вначале все же нужно было убрать статуи Рамы из мечети, поскольку мусульман разъярило присутствие статуй чужих богов в их святилище. Индусы же были настроены не только на то, чтобы оставить изваяния Рамы — они хотели построить на этом месте его храм, — терпеливо объяснял Фарук.