готовить.
Приготовив ужин, застыла ожидая того, что Ксюша откроет дверь своим ключом, зайдёт и скажет, что все больше перепугались, там по факту ничего страшного.
Никого не было. И когда зять вернулся ближе к девяти домой, хмурый, напряжённый, я только тяжело дышала.
— Ксюша звонила. Сказала, что пока с отцом. Полина приехала.
— Ну, мам, не переживай. Все хорошо. Я могу гостевую спальню подготовить, — растерянно произнес зять.
— Нет. Нет. Ты что? Я домой поеду.
— Не уезжай. Уже вечерняя трасса. Зачем тебе это надо? И вообще, вдруг ты завтра захочешь к отцу съездить?
Одна часть меня, та самая Таня, которая прожила столько лет в браке с Пашей, однозначно захотела бы съездить к нему. Съездить, посмотреть собственными глазами. Убедиться, что с ним ничего не случилось. Но другая Таня, которая узнала о наличии любовницы в постели со своим мужем, она не могла так поступить, потому что это просто обесценивало её как человека, как женщину, как супругу.
Я тихонько покачала головой, стараясь не выдать собственных чувств. Зять вздохнул, а я пожала плечами.
— Я ужин приготовила. Садись, ешь. Я поеду. Пойду только Риту поцелую.
— Мам, да оставайся.
— Нет, нет. Я не могу.
Я действительно не могла. Поэтому, сев в машину, с трудом добралась до дома. Зайдя внутрь, упала на диван. Согнулась пополам. Обняла колени и заплакала как-то особенно горько. Как-то особенно зло. Потому что в памяти всплыли слова, сказанные в запале.
Про красный дуб и последний подарок.
Глава 30
Татьяна.
Утро пришло слишком позднее. Какое-то размазанное. Между рассветными часами. Наверное потому, что я так и не переползла к себе в спальню. Наверное потому, что я так и лежала, согнувшись в три погибели у себя на диване. Лежала, смотрела на телефон, на который не приходило ни звонка, ни сообщения. Я искренне надеялась что Ксения мне позвонит, либо Полина что-то сообщит. Сама звонить не хотела, потому что боялась показаться напуганной, зависимой, отчаянно желающей его рядом. И поэтому я давилась неизвестностью.
Вернулась даже в город. Позвонила зятю. Уточнила, нужна ли моя помощь с Ритой…
Я не старалась задавать вопросы про Павла, а просто интересовалась внучкой. А душа противная такая у меня сходила с ума, скулила, выла, билась в стены невидимого купола. Тыкала меня тем, что я обязана была узнать, как у Павла дела, потому что без этого все будет плохо. Потому что мы с ним столько лет вместе и это никуда не заткнуть. Но я терпела. Я терпела стенание этой истерички и не позволяла себе ничего более. И ни одной из дочерей не позвонила.
В этом я чувствовала какую-то насмешку и даже наказание. Раз ты не захотела остаться с папой, вот тебе твоя пытка неведением.
Больно.
Я металась по дому. Хотела найти себе какое-то занятие, чтобы хоть немножко отключиться.
Но когда вечером снова спустилась в сад, поняла, что просто схожу с ума.
Тяжело с Пашей было всегда.
Тяжело.
Надо обладать воистину дьявольским терпением для того, чтобы жить с таким мужчиной как Градов. Я была терпеливая. Я была понимающая. Знала, что на многое он просто не обращает внимания. Знала, что он многое пропускает мимо ушей.
И мне казалось, что это определённая цена, которую платила я и он тоже, за наш брак.
Утром следующего дня я была готова лезть на стену. Почему ни одна из дочерей не звонила? И никак не могли прояснить ситуацию?
Я ощущала это безумно жгучей пощёчиной.
Снова поехала в город. Думала заехать к Полине, но домофон никто не поднял. Я пришла к выводу, что дочери просто нет дома. Паршиво. Я не могла сама позвонить. Я боялась, что услышу какое-то осуждение, либо торжествующую закономерность, дескать, вот могла бы остаться, тогда бы все узнала сама из первых уст.
Нет. Нет.
Мне это не нужно было. Абсолютно не нужно было. Я себя уговаривала, что все у нас с Павлом кончено. Значит я не должна суваться в его жизнь. Он жив и это самое главное. Я ни в коем случае не могла ему желать смерти.
Я наверное даже в этом состоянии, в состоянии развода, в состоянии предательства, я бы не смогла пережить, если бы с Павлом случилось что-то настолько ужасающее, что встал вопрос жизни и смерти. Я действительно, не смогла бы этого пережить.
Поэтому когда на третий день все также не было ни одного звонка, ни намёка, хоть каких-то новостей. Я сломалась…
Позвонила Полине.
— Ты где? Я думала заехать. — Сказала я нервно, но поля тяжело выдохнула.
— Не надо, мам. Тут сейчас пока все так неизвестно.
— Ты о чем? — Прикинулась я дурочкой.
— Ну ты же сама прекрасно понимаешь. Папа, больница. Ещё непонятно, что дальше будет.
— А что дальше будет?
— Ну, он пока проходит обследование. У него трещины в рёбрах. Закрытый перелом правой руки. Лёгкое сотрясение, если я не ошибаюсь. Он как бы в сознании. Все нормально. Всех выгнал, разогнал. Ему самому плохо. Он еле языком ворочает. А все равно всех распугал. На Раису на эту, на свою нерадивую, наорал так, что стены тряслись. На нас с Ксюшей наорал. Сказал, что мы ни черта не понимаем и вообще, нехрен тут собираться вокруг него, как будто бы на поминках. Там его ассистент постоянно крутится. Все старается контролировать. Поэтому нас просто выставили. Так что я не знаю, даже когда мы увидимся. Давай лучше я к тебе как-нибудь заскочу.
— Хорошо, обязательно. — Я положила трубку и блаженно выдохнула.
Если Градов орал, значит все было хорошо. Значит я просто переволновалась. Если Градов орал, значит никто помирать не собирался. Если у Паши хватило сил разогнать весь девчачий коллектив, значит он точно в себе.
Только какого черта он попал в аварию? Что такого должно было случиться, чтобы он отвлёкся от дороги? Он же никогда не был тем человеком, который умудряется за рулём жрать, пить, по телефону разговаривать, коленку мацать.
Нет.
У него всегда обе руки на руле. Он всегда сосредоточен. Как он мог попасть в аварию с двумя неизвестными? У меня это не укладывалось в голове. То есть это что-то из разряда запредельного, потому что Паша всегда был собранным.
Постаравшись успокоиться, я пришла к выводу, что все равно в город надо съездить и появиться на работе.
Собрала последние сводки по отчётам, которые были за неделю. Было интересно наблюдать за тем, как на одной точке безумно хорошо
