не встречаться лицом к лицу с Крамором. Его картавый голос я узнаю мгновенно.
— Добрый день, Анечка. Как отдыхается? Не надоело еще?
— Нет, не надоело, — нехотя все-таки останавливаюсь, но на вежливые расшаркивания меня уже не хватает. Не хочу фальшиво улыбаться и делать вид, что безумно рада встрече.
— А мы за вами соскучились, — лебезит Лев Петрович, вызывая у меня острое желание рассеяться. — Ольга заболела. Работать некому.
— Сочувствую. Надеюсь, неделю как-нибудь протянете.
— Я вам поэтому и звонил на днях. А вы трубку не поднимали. Может быть, выйдете пораньше, а потом остаток догуляете?
— Нет, — говорю уверенно и даже не чувствуя угрызения совести. — Всего хорошего. Нам пора.
Крамор растерянно округляет глаза. Смотрит то на меня, то на Лешу. Хочет что-то сказать, но замечает мужскую ладонь, что ложится мне на талию в собственническом жесте, и закрывает рот.
— Все нормально? — уточняет Леша, видя страшно довольную улыбку на моем лице. — Это же тот усатый, что подвозил тебя? Кто он вообще такой?
— Заведующий отделением. И да, все просто замечательно.
Раньше я не умела отказывать. Мне было неудобно. Как можно сказать «нет», когда человек явно на тебя рассчитывает? Проще передвинуть свои планы. Но, оказывается, ставить на место тех, кто привык пользоваться твоей добротой — непередаваемое удовольствие.
На кассе Леша расплачивается сам. Я достаю кошелек, но он жестом показывает, чтобы даже не вздумала. Мне немного неловко. Обычно за меня платил только муж. Мы были в браке, и это выглядело естественно. Леша же вовсе не обязан. Хоть мне и приятно.
Все что он делает для меня очень-очень приятно. Настолько, что уже во дворе своего дома, я не спешу браться за ручку и выскакивать из машины. Снова тяну время. Не хочу прощаться.
— До вечера? — уточняю, хотя Леша уже дважды сказал, что заедет за мной в шесть.
Я просто жду, поцелует или нет? Мне очень хочется. Поэтому, набравшись смелости, я все-таки тянусь к нему сама.
Мы сплетаемся языками также жадно, как и вчера, на сеновале. Зря я сомневалась, стоит ли идти. Вечер оказался невероятным. Звезды, разговоры, поцелуи. Много-много поцелуев и то, во что они переросли после.
Да, заниматься любовью на сене — то еще испытание. Но мы справились, и оба остались невозможно довольными.
— До вечера, Ань, — мурлычет Леша, нехотя расцепляя объятия. — Надень сарафан, я планирую к тебе приставать.
— Звучит очень самонадеянно, — отвечаю я, не сдерживая смех. — Значит пойду в джинсах.
Улыбается, качая головой.
— С тобой не бывает просто, да? Вечное сопротивление? Вечный штурм?
Жму плечами, как бы отвечая, что по-другому не интересно. Он бы забыл обо мне после той ночи в гостинице, не сбеги я от него первой. Или потом, согласись я, чтобы он меня подвез.
— Все, я ушла, — забираю наконец-то свой пакет и выбираюсь из машины.
— Давай донесу? — выходит следом.
— Он не тяжелый, Леш.
— Тогда дай еще раз поцелую.
Не успеваю увернуться, как он уже касается губами моих губ.
Поцелуй нежный, почти невинный. Но мне не хочется, чтобы нас кто-то видел. Не сейчас. Не здесь. Не под окнами моего дома.
Поэтому я отскакиваю от него и, крепче сжав сумку, двигаю в сторону подъезда.
— Добрый день, — здороваюсь с сидящими на лавочке женщинами.
Двое из них — мои соседки. А третья, в красном цветастом платке, по-моему, живет в доме через дорогу.
— Добрый, Анют! — отвечает Клавдия Никифоровна. — Там терапевт наш еще не вышел из отпуска?
— А я не знаю, позвоните в регистратуру. Я сама до следующего понедельника отдыхаю.
— Это дело нужное. Тогда беги.
— Всего доброго! — отзываюсь, заскакивая в подъезд, и тут же прирастаю к полу, словно в меня молнией ударило.
— Это кто? — спрашивает та в цветастом платке у Никифоровны.
— Так Анечка Денисова. В поликлинике нашей работает.
— Это Андрюши Денисова жена, что ли?
— Да. Она самая.
— Во дает! Только мужа схоронила, а уже с другим обжимается.
Глава 34
Аня.
Сердце останавливается. Кровь отливает от лица, делая меня похожей на бледную испуганную моль.
— Совсем у этой молодежи ничего святого не осталось.
— Да ладно тебе, Шура. Не наговаривай, — вступается за меня Никифоровна. — Хорошая она девочка. Отзывчивая. Давление всегда измеряет, если попрошу, и лекарства бесплатные с больницы приносит. А Андрея еще в прошлом году весной похоронили. В начале марта, по-моему. Холодно было и дождь шел.
А ведь и правда, тогда весь день лило как из ведра. Только когда к кладбищу подъехали распогодилось ненадолго. Мама еще сказала, что будто знак. Какой именно, я так и не поняла. Я вообще мало соображала тогда.
— И что? — снова недовольным голосом некой Шуры. — Я, между прочим, Славика своего уже десять лет оплакиваю. Ни с кем шашни не кручу. На кой они мне сдались? Хотя, знаешь ли, были ухажёры. И Виктор Алексеевич, наш бывший председатель сватался. И начальник ЖЭКа.
— Ты тоже сравнила. Тебе сколько было, когда Славка помер? Седьмой десяток? Вы двоих детей вырастить успели и внуков понянчить. А Анечка молодая совсем. Ей семью строить надо.
— Если это любовь, Клава, то она на век. Ее не заменишь, не купишь и не забудешь. А нынче как модно? Сегодня люблю одного, завтра другого, послезавтра третьего. И страдают, и плачут напоказ. Слезы крокодильи льют. Разве я не права, Галь? Вот ты нас рассуди?
«Права» беззвучно шепчу вместо Галины Ивановны.
Права! И меня вот-вот собьет с ног потоком этой горькой правды.
Я опираюсь рукой о стену и медленно, словно человек, который заново учится ходить, двигаю в сторону квартиры.
Ступеньки скачут, зеленые стены сливаются с потолком.
Кое-как отпираю дверь. Картинка перед глазами все быстрее расплывается. По щекам уже вовсю те самые крокодильи слезы. И я, даже не разувшись, оседаю на пол прямо в прихожей.
Дрожащими руками достаю из сумки телефон. На экране почти сразу вспыхивает фотография водопада, сделанная три дня назад. Снимок получился спонтанным, но таким невероятным, что я не удержалась и поставила его на главный экран. А теперь удаляю и возвращаю на место наше с Андреем фото. То, которое висело на заставке больше года.
— Прости. Прости. Прости, — бормочу как заведенная. — Прости. Я не забыла. Я помню. Я просто…
Всхлипываю и тут же зажимаю рот ладонью. Что есть силы стараюсь сдержать эти странные, рвущиеся наружу, звуки.
Боль, что казалось, стала немного затихать, нарастает с новой силой. Как цунами. Рушит хрупкие камушки моего спокойствия. Переворачивает все внутри. Тянет на дно.
— Простиии…
Вою во весь голос.
