class="p">Моё лицо морщится. Я закрываю его руками, мне стыдно.
- Я не знаю, — рыдаю я. - Я не привыкла, чтобы люди говорили обо мне хорошие вещи.
Коул обнимает меня, прижимая к своей груди. Он теплый и сильный, его сердце — метроном, который никогда не колеблется.
Он поднимает мой подбородок, чтобы я посмотрел на него. Так я буду знать, что он говорит правду.
- Мара, я никогда не буду сравнивать тебя с другими людьми. Я никогда не унижу тебя в их глазах. Я хочу тебя воспитать, ты это понимаешь?
До этого момента я никогда не осознавал, что считаю, что каждый разговор обо мне должен быть негативным. Это должно было быть обнародование всех моих ошибок, всех моих недостатков. О чем еще они могли говорить?
— Я думал, ты сказал ему уволить меня, — признаюсь я.
- Зачем мне это делать? Мы заключили соглашение. Ты можешь работать здесь столько, сколько захочешь, если ты не против, чтобы я ночевал в углу. Признаюсь, это делается не только для того, чтобы защитить тебя. Я должен быть рядом с тобой. Я завишу от тебя. Ты подпитываешь меня, ты зажигаешь меня изнутри. Просто осознание того, что ты дома, оживляет меня. Я не могу вернуться к тому, каким был раньше. Я боюсь этого.
Я никогда раньше не слышала, чтобы Коул так говорил. Я никогда не видела его лица таким обнаженным. Не пустым и бесчувственным, а грубым и растерянным. Я смотрю ему в глаза и вижу, что он говорит мне правду: он боится меня потерять.
Никто и никогда не боялся меня потерять.
Никто не хотел меня изначально.
Я снова поворачиваюсь лицом к груди Коула, позволяя его рукам обнять меня. Позволяю ему крепко обнять меня.
— Я тоже не хочу возвращаться, — говорю я.
Тем вечером
Коул берет меня на вечеринку к Бетси в ее галерее на Джексон-стрит.
Я нервно ерзаю на пассажирском сиденье машины. Я волнуюсь, что мы увидим Шоу сегодня вечером.
- Может быть, он не придет, — говорит Коул. - Этот полицейский все еще рыщет. Он пришёл в студию сегодня утром, я тебе это говорил?
Я качаю головой.
- Дженис не пустила его наверх, но он устроил такую неприятность, что Соне пришлось прийти поговорить с ним. Он настаивает на встрече со мной позже на этой неделе.
- Встреча с тобой ? - Я хмурюсь. - Зачем?
- Он делал вид, будто все это было галочкой. Но я почти уверен, что он проводит собственное расследование, независимо от того, что, по мнению полиции Сан-Франциско, они делают.
Я знаю, что Коул следил за всем этим через случайного знакомого в отделе нравов.
Я помню офицера Хоукса. Я помню его идеально начищенные туфли, аккуратную прическу и очки в черной оправе. Это человек, который ставит галочки. Но еще и человек, который замечает мелкие детали и не бросает работу наполовину.
-Он проницательный, — говорю я Коулу. - Не так, как тот первый идиот, который брал у меня интервью. Не стоит его недооценивать.
- Я никого не недооцениваю, — говорит Коул. — Я не такой высокомерный, как ты думаешь.
— Но ты не думаешь, что Шоу будет здесь сегодня вечером?
Коул пожимает плечами.
- Если он умен, он затаивается. А кроме того, он убил четырех девушек, на одну больше, чем обычно. Он должен быть сытым.
Мне не нравится, что Эрин причисляют к одной из четырех, как будто она всего лишь еще одна виноградинка на стебле, засунутая в рот Шоу. У Эрин был талант — она рисовала акварелью так красиво, что можно было плакать. Она была смешной и резкой. Она любила дразнить меня и Фрэнка, но никогда до такой степени, чтобы не задеть наши чувства.
Она любила свою жизнь, и Шоу не имел никакого права отнимать ее у нее.
Я уверена, что все эти девушки были бы такими же уникальными, такими же замечательными, если бы у меня была возможность узнать их.
- Я хочу, чтобы этот полицейский поймал его, — говорю я. - Я хочу, чтобы он гнил в камере сто лет.
Коул не удосуживается ответить. Мы оба знаем его мнение по этому поводу.
Мы подъезжаем к галерее. Очередь тянется до конца улицы. Люди тянутся к окнам, несколько девушек пытаются сфотографироваться через стекло.
- Почему здесь так людно? — спрашиваю Коула. Это должна была быть коктейльная вечеринка, ничего необычного.
Коул марширует прямо к дверям. Вероятно, он никогда в жизни не стоял в очереди.
Бетси Восс машет нам рукой внутрь. Она подпрыгивает от волнения, ее тело такое же плавучее, как и пышная пышная лакированная шевелюра.
- Входите, входите!Ты должен это увидеть, Коул. Вам это понравится!
Venom – Little Simz
Причина ее волнения, как и всех остальных, сразу становится очевидна.
Все пространство галереи сверху донизу, от стены до стены, заполнено блестящей разноцветной паутиной. Толстые пряди вплетены вверх и вниз по всему периметру, с достаточно большими промежутками между ними, чтобы гости могли пройти, карабкаясь внутрь и под инсталляцию. Вы вынуждены взаимодействовать с ним, хвататься за толстые веревки и прикасаться к ним. Пухлая, рыхлая шерсть выглядит липкой и мокрой, но при этом мягкой и соблазнительной. Ослепляющие глаза оттенки пурпурного, лимонного и бирюзового настолько яркие и влажные, что пряди можно было бы накрасить из баллончика с помощью какой-нибудь пневмопушки.
Агрессивный цвет окутывает вас, заставляя гореть глаза и кружить голову. Вы оказались в ловушке внутри радужной призмы, которая, кажется, длится вечно, дезориентируя и опьяняя.
Коул смотрит на установку, ни к чему не прикасаясь.
Мы оба знаем архитектора этого произведения. Фирменные цвета выдают это. Но я не могла от него такого ожидать.
— Думаю, он не затаился, — шепчу я Коулу.
Коул необычайно молчалив. Думаю, я знаю причину.
Презрение Коула к Шоу было для меня очевидным еще до того, как я встретил кого-либо из них. Он никогда не отзывался о работе Шоу с каким-либо уважением.
Но впервые Шоу создал нечто по-настоящему впечатляющее. То, что даже Коул не может отрицать.
Это бьет нас прямо по лицу.
Маркус Йорк суетливо приближается к Коулу, его вьющиеся оранжевые волосы развеваются по обеим сторонам, как клоунский парик, впечатление, которому не способствуют короткие ноги Йорка и слишком узкий жилет, натянутый на его большом
