Еще более неловкая, чем до этого. Саша стала рассматривать советские здания, которые наваливались на прохожих неаккуратными балконами, кондиционерами и ТВ-тарелками. Заглядывала в открытые окна. Любила наблюдать, чем люди живут. Сейчас, днем, толком ничего видно не было. Да и квартиры пустовали – все работали или занимались другими важными делами. И автобус ехал быстро.
Когда они подъезжали к полицейскому участку, Сафронов с Золотовым как раз спускались по лестнице. Внизу их ждал черный джип с полностью тонированными окнами. Задняя дверь уже приглашала в себя. Рядом встречал бритоголовый здоровяк в кожанке и деловых брюках. Изо рта торчала настоящая сигара, толстая, коричневая. Дымила густо.
Саша попросила водителя затормозить почти напротив. Дверь открылась раньше, но до полной остановки девушка не решалась выпрыгнуть. Зато видела, как здоровяк влепил Сафронову хлесткий подзатыльник и пробурчал крепким басом:
– Когда уже шкодить перестанешь? Бате все нервы выел, скотина.
– Ай, – Гена согнулся знаком вопроса, потирая ушиб. – Я – его расплата за грехи.
Ничто Сафронова сломить не могло. Он посмеялся весело здоровяку в лицо. Тот мотал головой на толстой шее. Золотов тоже выдавил смешок. А потом все трое обернулись на маршрутку, из которой выходила Саша.
Не успела она ничего сказать, как Сафронов глянул на Золотова и щелкнул пальцами:
– Давай, на счет три. Раз, два… – и дальше они синхронизировались, – Ну, я же говорила!
Парни заржали. А Саша закатила глаза, пережидая, пока те успокоятся. Здоровяк косился на нее с бандитской усмешкой. Шевелил сигарой в зубах и дымил активно.
– Хватит воровать мои реплики, – девушка подтянула сумку на плечо и остановилась.
– Рофлишь[8], значит? – вырвалась сзади девчонка и кинулась на брата, как цепной пес. – Весело тебе, да? А о маме ты подумал? У нее сердце откажет, ты ей тоже свое отдашь?
Золотов побледнел и оцепенел. Улыбка исчезла с лица мгновенно, и все выражение стало таким, будто уже много лет находилось в трауре, оттого все остальные ненужные мышцы сдулись. Парень ссутулился, опустил виноватые глаза, смотрел на сестру исподлобья.
Сафронов свистнул и похлопал товарища по плечу.
– Походу, Голда, тебя ждет разборка похлеще моего.
Саша упрекнула Гену взглядом. Тот только цокнул.
– Лил, давай, дома поговорим, – Золотов повел плечами и вложил руки в карманы пуховика.
– До чего ты опустился?! – девчонка окинула взглядом небо, улицу, здание полиции. – Скоро придется тебя по наркопритонам выискивать?
– Не придется, – выдавил парень. – Сам выкарабкаюсь.
– Оттуда не выкарабкиваются! – девчонка топнула на месте и откинула развязавшийся шарф назад. – Нахер ты себя губишь так?
Саша испугалась ее рева, вздрогнула. Даже здоровяк поежился и чуть сигару не уронил. Гена ухмылялся, как обычно, хотя тревожные глазки бегали по лицам брата и сестры туда-обратно.
– Ну, подумаешь, не станешь ты олимпийским чемпионом, и что теперь? Ими единицы становятся. Мне вот никогда не светило, живу же как-то! И моя жизнь от этого не стоит меньше, чем твоя.
– Лил, не здесь.
Саша почувствовала острую неловкость Золотова, следила за его тускнеющим взглядом, видела, как напряжение под скулами нарастает. Пьяным он уже не был, хоть глаза еще краснели и маслились.
Сафронов со здоровяком тоже ощущали себя неуклюже. Уводили любопытные глаза в сторону, старались не выдавать своего присутствия.
– Ну, не при маме же, – по круглым щекам девчонки потекли горячие слезы. – Я тебе все выскажу. Мне надоело вечно чувствовать себя виноватой. Я тебя ничем не просила жертвовать. Сдохла бы просто, никто бы и не заметил.
– Что ты несешь, дура?! – Золотов впервые при Саше повысил голос и очень резко, зажмурился, крутанулся на месте.
Саша переглянулась с Геной. Тот тоже таращил глаза, ничего не понимая. Здоровяк глубоко затянулся сигарой, наблюдая за братом и сестрой.
– А разве не так? Мама все наохаться не может, как ей жалко тебя. Носится с тобой, как с маленьким. Ты у нее всегда был самый-самый. Самый красивый, самый талантливый, гордость семьи. Не то что я. Обуза и бестолочь.
– Лила, хватит, – Золотов двинулся на нее, а сестра попятилась назад. – Не придумывай.
– Вот, давай, верну тебе почку, сам увидишь. Все только вздохнут с облегчением. Ты опять на коне. А обузы больше не будет.
Парень вытащил кулаки из пуховика, еле сдерживал себя. Глаза сплошь залились кровью. И лицо краснело от гнева. У Саши сердце съежилось. Она сама не понимала, от чего именно. Просто стало больно. За обоих. Совершенно чужих ей людей.
– Блядь, откуда в тебе все эти мысли? – Золотов взвыл. – Как ты не понимаешь, ты – самое дорогое, что у меня есть. И у мамы тоже. Нужно оно мне все, медали эти сраные, Олимпиада, если ты не сможешь за меня болеть?
Он взял ее за голову и уперся глаза в глаза.
– Я ни капли не жалею, ясно тебе? И никогда не пожалею об этом.
Лила всхлипнула и растаяла под его пристальным взглядом. Разжала кулаки. Задергала бровями. Глубоко вздохнув, пустилась реветь. Золотов прижал ее к себе, заглушив грудью рыдания, и долго не отпускал, пока девчонка не затихла.
Саша, Сафронов и здоровяк не двигались и не решались ничего делать. Все смотрели молча. Девушка испытывала одновременно неловкость за то, что стала свидетелем чужой семейной драмы, и облегчение, смутное и непонятное, но приятное. Теперь многое встало на свои места. Любопытство было удовлетворено полностью. Зато сердце погрузилось в пучину отчаяния – влюбилось в Золотова безотказно, заполнилось им до краев. Даже Паше в нем не осталось места.
Саша глядела на Золотова с восхищением и тоской, забыв прикрыть рот. Думала о том, какой жестокой бывает судьба, и какие сложные решения приходится принимать ее ровесникам, Золотову и Сафронову. Сравнивала с собой. Ее такие невзгоды как-то обходили. Максимум, о чем она переживала, это насмешки однокурсников и Пашины оскорбления. Поняла вдруг, что все это такая мелочь в сравнении. Ей, оказывается, всегда везло в жизни. Все, что нужно для счастья, на самом деле, всегда было при ней.
И на отца она перестала обижаться за то, что он так поздно приехал. Главное, что он вообще вернулся. Теперь она радовалась мысли, что придет домой и, наконец, обо всем с ним поговорит. Расскажет все свои мысли и чувства за неделю, включая эту. Он ее выслушает и даст какой-нибудь совет. А она ему все равно не последует.
– А ты тот самый, окаца, – заметил здоровяк, когда брат с сестрой успокоились и высвободили друг друга из объятий. – Я ж за тебя болел. Молодца!
Здоровяк пожал Золотову руку крепко, с респектом.
– Печалька, конечно, что так все вышло.
