Читаем без скачивания Приключения в дебрях Золотой тайги - Станис Фаб

Сам Катаев терялся в догадках. А время шло, время торопило. Теперь каждая задержка – делу во вред. К тому дню, как белыми птицами полетит снежура, надо было пройти большую часть пути, ведь впереди еще трудная зимовка, дорога неизвестная, нехоженая… И ждать нельзя, и уходить без проводника тоже нельзя.

Катаев начал искать нового проводника. Приходили к нему разные люди, рассказывали, кто такие, зачем и почему пришли. Одному жизнь на месте опостылела, другому подзаработать хотелось, третий с женкой сварливой поругался – довела, хоть в прорубь кидайся; отсутствием своим думал бабу проучить. И хотя охочих было много, выбора Катаев так и не сделал.

Как-то вечером зашел он в трактир, чтобы увидеть Трифона Лютого, который приглашал слушать комедиантов, а заодно уладить дела.

Жили в приангарской деревне просто, но степенно, строго соблюдая хозяйственный календарь, который предки составляли из года в год. Потому славились Кежмы как село богатое, с крепкими, зажиточными дворами. Тайга кормила и давала достаток исправно. В кабаке напиваться с такой-то жизни не тянуло. Было несколько питух, да и те чужаки-неудачники пришлые старатели. К тому же у Трифона порядки свои, заведенные раз и навсегда. В долг не отпускал, и чтоб до чертиков – ни-ни, дабы не случилась пьяная драка, а там и дурная стрельба или поножовщина. Вот и прозвал заезжий люд, бродяги и приискатели трактирщика Лютым.

Трифон Лютый внешность к своему прозвищу имел неподходящую. Маленький, с жиденькой бороденкой, гладко причесанными на пробор волосами, с живыми веселыми глазами и семенящей походкой он мало походил на лютого и вообще на сколько-нибудь злого человека. Трифон не походил и на строгого хозяина, более всего смахивая на звонаря или шустрого приказчика из галантерейного магазина.

Оборотистый хозяин, Трифон Лютый как-то дал бесплатный постой бродячим музыкантам. С тех пор они появлялись в селе каждый год. Оркестр этот состоял из гармониста, цимбалиста и бубниста. Под этот странный ансамбль пела куплеты, а иногда и танцевала дочка старика-гармониста… Бродячие музыканты называли свои выступления комедиями. На эту комедию и шел посмотреть Катаев. А с ним и вся наша честная компания.

По случаю очередных «гастролей» народу в трактире ожидалось много. За четвертак посетитель получал сидячее место за широким столом, за пятиалтынный глазел стоя.

Один из столов заняли Фрэнк, Элен, Вадим Петрович, Катаев и Сидоров. Пока подавали есть-пить, трактир постепенно наполнялся зрителями, становилось шумно.

Наконец на импровизированной сцене – на специальном помосте, который сколотил Трифон Лютый, – появились музыканты. Начал представление бубнист. Он ловко отстукивал пальцами обеих рук по туго натянутой коже, чуть подкидывая инструмент, рассыпая мелкую дробь, прерывая ее глухими резкими ударами о колено, о локоть, о плечо. А войдя в раж, стал вытворять такие фокусы, что зрители в восторге охнули. И где-то в самом конце залы кто-то не удержался и стал притопывать в такт. Потом вступал гармонист. Он играл, не поднимая головы, чуть встряхиваясь всем телом, как воробей в пыли, в такт музыке. И ему, кажется, безразличны были и сама мелодия, и вся эта публика, и даже то, сколько заплатит Лютый. Самым живым в нем казались пальцы, молниеносно летающие по черно-белым кнопочкам.

Цимбалист наигрывал мотив, притопывая ногой в такт. Из артистов он был самым молодым. Вот ему-то было интересно все. Играя, он с любопытством смотрел по сторонам, подолгу, впрочем, задерживая взгляд на хорошеньком личике дочери гармониста, которая примостилась на краю импровизированной сцены в ожидании своего номера. И когда взгляды их словно случайно встречались, цимбалист, как неопытный еще музыкант, от волнения сбивался с ритма, терял свою партию и, краснея, «нагонял» товарищей.

Но его музыкальных ошибок не замечал никто, кроме партнеров и девушки. Зала бурно аплодировала после каждого номера. Выкриками и посвистами выражала свой восторг и воодушевление. Действительно, нечасто в тайге можно было услышать такой замечательный концерт.

После нескольких номеров бубнист объявил куплеты. Солистка, дочь старика, совсем еще девочка, была хороша собой. Ее белоснежное личико сияло так, словно перед ней блистательная публика столичного театра, а не таежный и деревенский люд. Большие черные глаза без страха смотрели в зал, вздернутый носик придавал ей особое детское очарование, и, еще не начав выступление, она уже расположила к себе всех, кто был в трактире. Вот брякнул очередной аккорд, громыхнул бубен, старик растянул мехи – и она выпорхнула на сцену под одобрительный гул толпы. Тонким, совсем детским голоском запела куплеты:

– Как исправник с ревизоромПо тайге пойдут дозором,Ну, тогда держисьИной спьяну, иной сдуруТак тебе отлудят шкуру,Что только держись.Щи хлебали с тухлым мясом,Запивали жидким квасом,Мутною водой.А бывало, хлеба коркаСтанет в горле, как касторка,Ничем не пропихнешь…

Знакомая тема вызвала шум. И зрители, заглушая певицу и оркестр, стали подбадривать музыкантов и солистку, входя в то состояние, которое наступает тогда, когда, как это пишут в рецензиях, «затронуты струны души».

– Ревизор, сволочь, знамо дело.

– Поостерегись. Донесут!

– А нехай донесут. У меня брать нечего, кроме порток.

– Одно слово, ободрали до ниточки, дохнуть немочно. И все Бога да государя поминают, паскудники.

– Знамо дело, ворье!

– Давай, девка! Язви их в душу мать!

Приободренная певица взглянула на отца. Тот утвердительно кивнул, и она запела еще более крамольную куплету.

– Скажи-ка, дядя, ведь недаромИркутск, попорченный пожаромСлывет столицей-уголком.В нем заправилы городскиеТворят порой дела такие,Каких, пожалуй, и в РоссииНет в городе любом.

Трифон Лютый мало вслушивался в слова. Он был доволен собой. «Комедианты» оказались настоящей находкой. В трактире нет свободного местечка. Слух пойдет, так из соседних деревень прибегут. Потом из тайги потянется приисковый люд, и дела его, Трифона Лютого, пойдут еще лучше. Трифон даже икнул от удовольствия и сам был готов пуститься в пляс.

…После представления, приметив Катаева, Лютый, расплывшись в улыбке, выскочил из-за стойки и мелко засеменил к гостю.

– Николай Миронович, доброго здравия. Вот, в приметы не верю, а ведь точно: собака перед домом валялась, уголь из печки выпал – к гостям дорогим. Все, знаете ли, в суете, трудах и заботах.

Вот комедиянты пожаловали. Интересный, скажу вам, народец. Шатаются по тайге, песни поют, народ потешают. А народу надо время от времени потешаться, дабы не копить в себе вредные чувства. Да…

Лютый присел за стол к путешественникам. Музыканты, отыграв концерт, удалились, и в трактире пошло обычное веселье.

– Надо быть, Николай Миронович, за день-то умотались? И я вот устал. Всяк подлец-мерзавец подтибрить норовит. Мыслят, что коли трактир, то создан он исключительно для всяких пакостей. Нонче работника нанял дров запасти и кое-что еще по хозяйству сделать. Он мне: «Пятитку пожалуйте». Подлец-мерзавец, – жаловался Лютый. – Пришлось дать. Куды деваться… А ты, Николай Миронович, слыхал я, остался без проводника. Это плохо, конечно. Толкаются тут у меня двое: один тунгус, второй, приятель его, силищи необыкновенной – пятаки пальцами гнет. Так вот, они будто в те же места, что и ты, пробираются. Может, потолкуешь? Тунгус за проводника сойдет, а другого к делу приспособишь, силища в тайге завсегда пригодится.

– Скажи мне, Трифон, от доброго сердца помогаешь или корысть имеешь?

– Стало быть, в этот конкретный раз – от сердца, Николай Миронович. А что корысти касается, так ты сам посуди: не все ли тебе равно, у кого муку, соль да сахар в путь купить. Поладим. Ты уступишь – я в долгу не останусь.

– Провиант для экспедиции уже закуплен, больше того мне ни к чему.

– А я не про сейчас. Про потом. Чай, за раз всю работу не переделаешь. Да и за тобой не зверь, а человек след в след ходить начнет. Дело ты, говорят, большое замысливаешь, на годы.

Катаев молча кивнул головой. Лютый приободрился.

– Тогда, Николай Миронович, чего откладывать в долгий ящик? Сейчас и переговорите.

Трактирщик провел его в укромный уголок заведения, отгороженный от общей залы бревенчатой стенкой. Здесь хозяин предусмотрительно накрыл стол. Трифон Лютый постарался. Была вареная картоха, рыба недавнего посола, свежеиспеченный хлеб. Сало тонкими ломтиками с чесноком и тмином блестело горкой, играла чешуйками льда мороженая брусника.

– Не побрезгуйте, Николай Миронович.

– Прикажи подать косушку, – попросил Катаев трактирщика.

– Чудно, сколько знакомы, никогда ты не заказывал вина и водки.

– А сейчас надо. Неси.

Трифон обернулся быстро. Принес и выставил на стол зеленоватую бутыль с длинным узким горлышком.