чувствуя, как они вплетаются в ткань мира. Мои руки двигались, нанося пасту на рану, рисуя узоры на коже Люсин — волны, спирали, кельтские узлы. С каждым движением шёпот в голове становился тише, но сила, текущая через меня, росла. Я чувствовала море, ветер, землю — всё, что было в этом мире, соединялось во мне, в моих руках, в моих словах.
Когда последний узор лёг на кожу Люсин, я почувствовала, как силы покидают меня. Мир закружился, стены дома поплыли перед глазами. Я пошатнулась. Медальон резко остыл, а шёпот в голове стих, оставив лишь тишину, звенящую в ушах.
Я протянула дрожащую руку и коснулась лба Люсин. Её кожа была прохладной. Жар спадал. Я не верила своим ощущениям, но её дыхание стало ровнее, глубже. Грудь поднималась и опускалась, как будто жизнь возвращалась в её маленькое тело.
— Люсин… — прошептала я, и слёзы хлынули из глаз. Слёзы облегчения, надежды, усталости.
Мои ноги подкосились, и я осела на пол рядом со скамьей. Тьма накрыла меня, мягкая, как одеяло, и я провалилась в глухой сон.
Глава 36.
Кто-то мягко коснулся моего плеча, и я вздрогнула, вырываясь из тяжёлого, как морская глубина, сна. Глаза распахнулись, и передо мной, в тусклом свете солнца, оказалась Люсин. Её рука всё ещё лежала на моём плече, а бледное лицо, обрамлённое спутанными волосами, казалось почти призрачным в полумраке.
— Люсин! — выдохнула я, мгновенно садясь на холодном полу, где, похоже, и уснула. Сердце заколотилось, пока я вглядывалась в её лицо, пытаясь понять, что с ней. — Как ты? Тебе лучше?
Она слабо кивнула, её губы дрогнули в попытке улыбнуться.
— Я… хорошо, — прошептала она. Её глаза, хоть и блестели от слабости, уже не были такими мутными, как ночью.
Я осторожно взяла её за руку, чувствуя, как дрожат её пальцы. Она была ещё слаба, но что-то в ней изменилось — в её дыхании появилась лёгкость, которой не было раньше. Я глянула на повязку на её боку. Сердце замерло в ожидании, пока я медленно разматывала ткань, боясь увидеть то же воспаление, тот же гной, что терзали её вчера.
Но вместо этого я замерла. Рана, ещё несколько часов назад выглядевшая угрожающе, почти затянулась. Остался лишь тонкий розовый след, едва заметный на бледной коже, и даже он, казалось, таял прямо на глазах, словно растворяясь в утреннем свете. Я коснулась кожи рядом с раной — она была прохладной, без признаков жара или воспаления.
— Боги… — вырвалось у меня, и я почувствовала, как слёзы облегчения подступают к глазам. — Люсин, ты… ты поправляешься!
Она посмотрела на меня, её глаза расширились от удивления, словно она сама не верила в происходящее.
— Правда? — тихо спросила она.
— Правда, милая, — я улыбнулась, стараясь сдержать слёзы. — Но тебе всё ещё нужно отдыхать. Ложись, хорошо? Я сейчас принесу воды, и мы поедим.
Я помогла ей устроиться на скамье, подоткнув одеяло так, чтобы ей было тепло. Люсин послушно легла, но её взгляд следил за мной, полный доверия, от которого в груди разливалось тепло. Я поднялась, всё ещё не веря в чудо, которое произошло. Мои руки, медальон, те странные слова, что лились из меня… Неужели это и правда была магия банфилии?
Дверь дома скрипнула, и я вздрогнула, оборачиваясь. В проёме стояла Нора. В руках она держала корзину с хлебом. Её взгляд скользнул по мне, затем остановился на Люсин.
— Что с девочкой? — спросила она.
Я отступила в сторону, позволяя ей подойти. Нора опустилась на колени рядом с Люсин, осторожно отодвинула одеяло и осмотрела место, где ещё вчера была рана. Её брови взлетели вверх, а губы приоткрылись от удивления.
— Эйру милостивая… — прошептала она, её пальцы замерли над кожей Люсин. — Это… это чудо.
Она повернулась ко мне, её глаза сияли, будто в них зажёгся свет Большой Луны.
— Ты и правда банфилия, — сказала она, её голос дрожал от благоговения. — Слава Эйру! Слава Эйру!
Я растерялась, не зная, что ответить. Мои руки всё ещё помнили тепло медальона, шёпот ветра, слова, что текли через меня, но я не была уверена, что понимаю, что сделала. Нора поднялась, её лицо светилось радостью, и, не сказав больше ни слова, она поспешно направилась к двери.
— Нора, подождите! — окликнула я, но она лишь махнула рукой, словно не могла сдержать своего восторга, и исчезла за порогом.
Я посмотрела на Люсин, которая слабо улыбнулась. Ей нужно было ещё немного поспать. Укрыла её одеялом и отошла к печи, чтобы развести огонь и согреть воды. Но не успела я подбросить дрова, как дверь снова скрипнула.
На сей раз пожаловал Эоган.
— Инген Келлахан, — произнёс он почти официально, — старейшина Мойра желает видеть вас и девочку. Немедленно.
Моё сердце сжалось. Что могло случиться? Зачем старейшина позвала нас так срочно?..
— Люсин ещё слаба… — пробормотала я.
— Мойра настаивает, чтобы вы обе явились, — сказал Эоган. — Я принёс одежду, — он указал на свёрток, который держал в руках. — Переоденьтесь и следуйте за мной.
Я подошла к Люсин и мягко коснулась её плеча.
— Люсин, милая, ты сможешь встать? — спросила я.
Она открыла глаза, её взгляд был яснее, чем раньше. Слабо кивнув, она медленно села, придерживаясь за скамью. Я помогла ей подняться, чувствуя, как её тело подрагивает от слабости, но держится.
Эоган протянул мне свёрток и вышел за дверь. В свёртке оказались два платья — одно для меня, из тёмно-зелёной ткани с вышивкой в виде листьев, и другое, поменьше, для Люсин, светло-голубое, с простым узором из спиралей. Я помогла Люсин переодеться, затем надела платье сама.
Эоган повёл нас прочь от дома. Утренний воздух был холодным, пах лесом и влажной землёй. Мы шли по узкой тропинке, ведущей к центру селения. По обе стороны тропы стояли дома, сложенные из камня и дерева, с соломенными крышами. Люди, встречавшиеся нам, провожали нас любопытными взглядами, но никто не заговаривал. Я держала Люсин за руку, чувствуя, как её пальцы сжимают мои.
Когда мы вышли на центральную площадь, моё сердце замерло. Там собралась вся община — десятки людей, мужчины и женщины, старые и молодые, стояли полукругом, их лица были полны ожидания. В центре, на возвышении из плоских камней, стояла Мойра О’Кранн, старейшина клана Древа.
