— И знаете, что ответил таки нам этот звеґь? — старик Лойко прервал спокойную речь Ицыка. — «Е, це нічого, нехай хлопці тґохи погуляють»[1]. И они погнали нас, как скотину, по домам, кґичали, что все мы большевики, что всех нас надо пеґестґелять. И каждый день кого-то убивали. После такого сам не захочешь, а большевиком станешь.
— Это правда. Убивали каждый день. Но еще страшнее стало, когда пришли добровольцы. Вот уж кто не стеснялся. Многих сжигали прямо в домах, всех вместе, всю семью. Офицеры стояли, курили, смотрели на огонь, а солдаты мародерствовали. Спаслись только те, кто успел бежать. Нас спасли местные жители, укрыли, в домах православных погромов и обысков не было. Прошлись, поспрашивали, не прячет ли кто евреев, но нас никто не выдал. — Исаак поморщился, было видно, что ему тяжело вспоминать это время.
— Ты, Абґахам, этого не помнишь, ты был в Могилеве, хотя у вас там тоже было не сахаґ, — опять вступил в разговор Лойко, — а мы тогда бежали, пґятались какое-то вґемя в лесу, а потом пеґебґались в Ямполь, к ґодне моей Доґы. И как это мы могли быть пґотив большевиков? Мы были только за них. Только пґи них погґомы пґекґатились.
Вскоре прекратились и политические дебаты. Поговорили еще о жизни, о семейных делах, о планах на будущее. Самовар грели еще два раза, а спать легли, когда на черном-черном небе без единого облачка высыпали россыпи ярких летних звезд.
[1] Э, это ничего, пускай хлопцы немного погуляют. (укр.)
Глава двадцатая. Выступление
Глава двадцатая
Выступление
Тридцать первого августа тридцать девятого года, как раз накануне Дня знаний, первого учебного дня в новом учебном году, в погранотряде, что располагался в селе Серебрия, под Могилевом-Подольским, проходил торжественный праздник. Он был официально посвящен трудовому подвигу шахтера Стаханова, который четыре года назад установил свой замечательный рекорд. Праздник был спланирован и организован по традиционной схеме: торжественная часть и концерт. За вторую часть праздника отвечал лично Аркадий Григорянц. С утра он был уже весь в мыле. И все, вроде бы, было отлажено, но это извечное «а вдруг?» не давало молодому политруку покоя.
К полудню, на который было намечено начало торжественного собрания, Аркадий еще раз убедил себя, что все будет в порядке. Концерт начинался в два, после проведения торжественных выступлений. Казалось бы, ну какое отношение трудовой подвиг Стаханова имел к пограничникам? В чем они могли дать такие нормы выработки? Увеличить количество задержанных шпионов? Так сколько шпионов к ним забредет, столько они и поймают! Но глубокий смысл этого собрания был в том, что пограничники — часть рабочего класса и крестьянства, плоть от плоти пролетариата, и трудовые подвиги шахтеров, строителей, металлургов, колхозников должны крепить обороноспособность нашей страны, границы которой и защищают доблестные пограничники. Это если пересказывать одним предложением смысл большинства выступлений на торжественном собрании. Были выступления, посвященные укреплению обороноспособности страны, были про положение дел на границах СССР и в пограничных войсках, в частности.
Кроме всего свободного личного состава части в зале присутствовали не только представители из округа, но и областного партийного руководства, да еще и несколько корреспондентов — от газеты «На страже границы» и какого-то областного издания. Вот и проводи концерт, когда такой высокий уровень гостей! Впрочем, не боги горшки лепят! Куда ему было податься? Как ни крути, а поручено — делай!
Концерт должен был проходить в клубе, под который переделали местную церковь.
Он начался с небольшим опозданием. Ждали руководство, для которого после утомительной торжественной части, был накрыт скромный стол для поддержания начальственных сил: надо было еще и концерт выдержать, а уже после концерта полагалось застолье более широкое, общее, в столовой. Там уже вовсю трудилась усиленная команда поваров. Впрочем, задержка не была слишком большой. Все-таки, люди военные, цену времени знают.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Сначала оркестр воинской части исполнил «Интернационал». Весь зал стоял и пел, и это было мощно и величественно. Потом чтец, сержант Авдеенко исполнил поэму личного сочинения, посвященную Стаханову и его подвигу. Поэму он сочинил за три дня. Можно сказать, по-стахановски, на коленке. Конечно, с поэтической точки зрения в поэме было много огрехов, но политически она была правильной — это раз. И не слишком длинной — это два!
Затем хор с революционными песнями.
Потом особый номер, чтобы сделать особенно приятно командиру части, командовавшему кавалерийским полком в Приморье. Шесть лучших бойцов продемонстрировали виртуозное владение саблями — они фехтовали между собой, рубили выставленные на сцене шесты и свечи на подсвечниках, сносили головы с человеческих чучел, и все под музыку. С этим номером Аркадий мучился особенно долго: он пригласил старого учителя музыки, который помог выстроить работу кавалеристов в один ритм, на который уже подобрал бравый военный марш. И ребята его не подвели: они все делали так слажено, как будто всю жизнь только и занимались фехтованием на саблях.
Кстати, именно в части Аркадий впервые сел на лошадь. Он, городской житель, не имел никакого опыта в верховой езде. А тут пришлось — и никуда не денешься. Пограничнику надо уметь держаться в седле. А вот дрессура кавалеристов была поставлена в части на высоте — Могилевчик это дело знал и постарался на совесть. Были и падения, синяки, шишки. Но упорный парень осваивал новое искусство с тем же терпением и настойчивостью, с какой осваивал азы строительной науки в Ташкентском строительном техникуме. И какое же он испытал удовольствие, когда в первый раз сумел развалить на ходу шашкой тыкву, торчащую на шесте! А потом еще и умение стрелять с седла!
За этим номером шли народные песни, которые сменились народными танцами. Этот коллектив Аркадий нашел в Броннице. Тамошний директор сельского клуба был докой по народным танцам и песням, и регулярно устраивал концерты для пребывающих в Бронницком доме отдыха. Украинский танец сменился грузинской лезгинкой, а после танцев вышел еще один чтец и декламировал стихи про Сталина. Ему зал аплодировал стоя.
Пока все номера шли без заминки, как и предполагалось. Дело по времени перевалило за половину, и именно сейчас было запланировано выступление синеблузников. Аркадий стал волноваться еще больше. Его даже стали посещать сомнения: правильно ли он поступил, поставив в программу это выступление? Вроде бы согласовал, а все-таки? А вдруг? Что вдруг? Да нет, вдруг они опростоволосятся? Или что-то во время выступления не получится? А? Но молодой политрук тут же взял себя в руки: все уже решено и отменять решений он не в праве. Да и не будет! Это вопрос принципа!
Ну вот и они!
Синеблузники Аркадия не подвели. Их выступление было феерически ярким и по-молодому взрывным и задорным! Сценки, яркие, насыщенные юмором и сатирой, такое же яркое чтение и декламация, зажигательные гимнастические номера — все это сливалось в единый калейдоскоп, не распадалось, а оставляло ощущение единого целого творения. Да, творения острого, бескомпромиссного, такого, каким и должно было быть выступление молодого творческого коллектива. И вот самый сложный момент: финальная пирамида! Аркадий напряженно следил за Валентином Куняевым, стоящим в самом основании. Нет, не подвел! Пирамида выстроилась на счет «три!» как по мановению волшебной палочки, а Машенька Лисицкая, которую вывели на самую вершину пирамиды, мгновенно развернула огромный портрет Стаханова. Под гимн синеблузников и бешенные аплодисменты зрительного зала выступавшие ушли за сцену. А потом был Интернационал.
Аркадий выглянул из-за кулис. Могилевчик, разговаривавший с высокими гостями, стоящими группой около сцены, заметил политрука и подал ему знак головой. Он спустился и подошел к группе военных и политических руководителей, вытянулся в струнку и только попытался отдать рапорт, как его прервал начальник политуправления округа Мышанский.
