Впрочем, не тебе рассказывать, что он пережил, такой маленький и беззащитный. Новые родители совсем неплохо с ним обращались, они сделали для мальчика все, что могли, даже купили ему пони. Наверное, богатая семья. Но он не желал разговаривать, он и на русском почти не отзывался, иногда только кричал по ночам. Его отвезли в одну нервную клинику, в другую, и в результате кто-то заметил то, что следовало бы заметить давно.
Питер, это ведь ты сравнил Крепость с паутиной. До тебя я и не задумывалась над тем, откуда берутся пациенты. Должна существовать мощная, всепланетная сеть осведомителей, иначе как Сикорски нашел всех вас? Ты спросил меня, есть ли еще русские, а я промолчала насчет Константина. Ты сказал, что раз тут Барков и ты, значит, должны быть и другие русские, но продолжать разговор на эту тему не стал, потому что я обиделась. Господи, Питер, какая же я была дура! Я обиделась, что ты слишком задираешь нос насчет вашего исключительного русского народа, который даже в психушке остается гениальным. Насчет тебя я не спорю, но Баркову до гения далеко! Я разозлилась, что ты обзывал Америку страной желудков! Вот какой задавака, подумала я.
Этому задаваке Питеру сделали две операции лучшие врачи, на самом лучшем оборудовании. Даже вторая рука скоро начнет двигаться, которую русские не умели починить. Он щелкает на наших компьютерах, смотрит видео и говорит через наши спутники… И вообще, мы скоро полетим на Марс, вот так! А этот задавака уперся и считает Баркова, что застрелиться, и то не сумел, светочем истины! А ты глядел на меня своими красивыми карими глазами и не мог уловить, чего я злюсь. Ты сказал, что, скорее всего, существует особый российский отдел.
А я, дура, только посмеялась и не сказала тебе о Константине.
Маленький Константин провел в больнице довольно много времени, с ним занимались особые педагоги и врачи. А потом к его новым родителям приехали люди из Крепости и убедили их, что мальчик ненормален и нуждается в пожизненном уходе. Что-то там произошло, в одной из клиник, нечто такое, что в Крепости прозвучал телефонный звонок. Или совсем и не в Крепости, не знаю. А может, все было не так, может, приемных родителей заставили силой подписать какие-то бумаги, дать согласие на серьезное лечение. Совсем недавно я заговорила на эту тему с мамой, спросила ее, что стало с Константином, и не вернулся ли он домой. Мне так хотелось доказать тебе, Питер, что в нашей стране, в отличие от России или Украины, действуют гуманные законы. Почему-то мне не терпелось поставить тебя на место и напомнить, кто тебя спас от нищеты и голода.
Я была такая дурочка, прости меня, милый!
Мама не сумела мне ничего внятно объяснить. Из всех ее уклончивых ответов я сделала два важных вывода. Первое — на таких, как Сикорски, законы не распространяются.
И второе. Тем, на кого законы распространяются, следует держать язык за зубами.
У меня был плюшевый слоненок с барабаном и звездным флагом, старый подарок одной медсестры. И на полочке хранилась книжка про Авраама Линкольна. Я выдернула у слоненка флажок и выкинула его вместе с книжкой. Не Бог весть какой протест, но в голове моей многое поменялось. Благодаря тебе, любовь моя. Я поняла, что те, кто пишет наши законы, получают все, что хотят. И уж конечно, им ничего не стоит получить в полное распоряжение маленького мальчика, к тому же не владеющего английским языком.
Ты прав, Питер, они не любят жизнь, но очень любят вскрывать и изучать изнутри тех, кому дарована такая любовь. Они похожи на пересохшие фонтаны, на трухлявые пни, яростно тянущиеся к влаге. Им не терпится изрубить нас на части, чтобы разгадать тайну жизни, чтобы разгадать, как это возможно: просто так петь и смеяться, радоваться дождю и детям и не думать о деньгах и власти. Они потрошат нас сотнями, но не могут напиться, и никогда не напьются, потому что в их жилах течет совсем другая кровь. Я бы не удивилась, если бы узнала, что приемные родители Константина давно получили печальное известие о смерти их мальчика.
Глубокие соболезнования. Несчастный случай. Возможно, даже похороны, с закрытым гробиком.
Константин попал к нам. Врачам очень было нужно, чтобы с ним общались именно дети. От взрослых он забивался под кровать и способен был просидеть ночь, держа во рту большой палец и глядя в потолок. С детьми он начинал смеяться, даже играл и прыгал. О, внешне, по сравнению с тобой, он был настоящий красавчик, хотя не уверена, что он дожил до нашего возраста. Почему-то мне кажется, что мамочка меня снова обманула. Я никогда не получала от нее полной правды, а она так и не поняла, за что же я ее столь страстно ненавижу. Формально, с Константином занимались другие медики, но она могла бы узнать и сказать мне истину. Боюсь, что мальчик не выдержал напряжения.
Ведь его, Питер, никто не лечил.
Им нужно было, чтобы он играл и возбудился. Понимаешь, Питер, они добивались психомоторного возбуждения, нисколько не заботясь, во что превратится в дальнейшем его мозг. И не от электричества или от их жутких таблеток, такие средства не помогали. Он должен был, видите ли, возбудиться с положительными эмоциями. И мы послушно, две дуры, я и Таня, старались его развеселить. Иногда на это уходил целый день, а доктор Сью и доктор Пэн следили за нами в окошечко. У меня времени было полно, у Тани — тем более.
Каким я сама тогда была ребенком! Я свято верила, что нам доверили серьезное дело! Что мы помогаем в лечении! Мы кидались всякими там мягкими игрушками, твердых ему не полагалось, а Константин так хотел пожарную машинку! Сначала у него была пожарная машинка, железная, с выдвижной лестницей, но мальчик ухитрился запихать в рот какую-то деталь и чуть не задохнулся. Машинку отняли и разрешили исключительно безопасные забавы. Мы скакали по кроватям, забрасывали друг друга одеялами, сражались с Таней подушками, корчили рожи и строили крепости из мебели… Константин постепенно раскрепощался, не всегда, но часто. Его вечно устремленный в пространство взгляд переползал на нас, и мальчик потихоньку выплывал из задумчивости.
А когда доктора решали, что ребенок достаточно возбужден, мне подавали знак, пищал такой приборчик в кармашке моей пижамы, и тогда мы шли в зверинец. Из палаты открывалась другая дверь, там был аквариум с мышами, хомяками, под конец моего пребывания привезли шиншиллу…
Вероятно, эти ублюдки собирались поэтапно дойти до собаки, а то и до кого-нибудь покрупнее. Константин не понимал, он был в тот момент весь мокрый, взъерошенный, напрыгавшийся. Но мышки ему нравились, по-своему. Он садился, брал этих мышек в руки.
Он не душил их и не тискал, просто держал в Дрожащих розовых пальчиках. Да он и не сумел бы причинить своими тонкими, как спички, ручонками кому-нибудь зло.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
