– А-аа! – слышится за логом. Рядом рвутся снаряды, визжат осколки – то бьет артиллерия красных.
– Подпоручик! Велите батарее перенести огонь вон туда, восточнее. Надо накрыть их орудия за этими высотами! – кричит Лукин, обращаясь к Космину и пытаясь рассмотреть в бинокль что-то там, за холмами.
– Батарея! Развернуть орудия на четверть оборота вправо! Заряжай! Прицел 50! – командует Космин.
– Огонь!
Орудия, содрогаясь, выпускают снаряды. Звенят выбрасываемые гильзы. Но тут Лукин разворачивается вполоборота на север и, округлив глаза, во все горло орет:
– Прекратить огонь! Развернуть орудия вполоборота влево!
Космин резко поворачивается и смотрит туда, куда указывает рукой командир батареи. А там весь гребень холмов и противоположный спуск к логу покрывается конной лавой, атакующей во фланг кубанских казаков. Над лавой вздымается и развивается под ветром красное полотнище.
– О-о-ошь! – доносит ветром с той стороны лога.
«Господи! Да их тут тысячи полторы сабель!» – мгновенно мелькает в голове Кирилла.
– Сметут кубанцев, сукины дети! – кричит Лукин. – Батарея! Гранатой заряжай! По конной лаве противника правее, прямой наводкой… Пли!
Орудия подбрасывает отдачей. Пулеметы кубанцев неистово рокочут справа, отсекая конницу красных. На противоположной стороне лога гранаты рвут и сметают десятки верховых, но сотни их уже схлестнулись с кубанцами. Там закипает кровавая сабельная сеча. Над полем сражение кружит аэроплан…
Кульминация пришлась на 19 октября, когда корпуса Шкуро и Мамонтова, усиленные пехотой (9500 сабель, 2000 штыков, 42 орудия, 235 пулеметов), силами двенадцати конных полков нанесли удар на стыке 4-й и 6-й кавдивизий в направлении на Хреновое. Ни Лукин, ни тем более Космин, да мало кто даже из командования белых в тот момент знал, что комкор Буденный, стремясь ослабить наступление корпусов Мамонтова и Шкуро, бросил навстречу им приданные ему части новобранцев 12-й стрелковой дивизии (8-й армии). В завязавшемся сражении, когда части корпуса генерала Шкуро вступили с ними в лобовое столкновение и уже, казалось, отбросили 12-ю дивизию, Буденный ввел в бой еще свежую 4-ю кавдивизию своего корпуса. Эта дивизия неожиданно атаковала в левый фланг наступающие части корпуса Шкуро. Кубанская конница не выдержала удара превосходящего числом противника и в ходе кровавой схватки отошла на несколько верст западнее…
Есаул Пазухин участвовал в обходном маневре высот, на которых закрепились стрелковые цепи красных. Совершенно неожиданно для казаков после трехверстного галопа с холмов на них покатилась лава красной конницы, преследующей кубанский полк, что еще двадцать – двадцать пять минут назад сам успешно атаковал и захватил высоты, выбив оттуда батальоны 12-й стрелковой дивизии.
Пазухин видел, как слева прямо на него, опустив пику и нацелив страшное оружие ему в живот, летит красный кавалерист.
«Шашкой пику отбить можно, но сам спасусь, а коня покалечит, каналья!» – мгновенно соображает есаул.
Он рвет из-за пояса револьвер. Оставив левой ногой стремя, перекидывает вес тела на согнутую правую, держась за поводья, ныряет под брюхо коня, успевает ухватиться за чересседельную подпругу и дважды палит в красного. Наконечник пики проходит рядом с подошвой сапога на вершок выше седельной луки. Верховой, атаковавший есаула, роняет пику, откидывается назад и заваливается.
«Спасибо старому кубанскому сотнику, что учил меня этому!» – с трепетом и дрожью мыслит Алексей.
Но кубанцы под обстрелом и потеряли уже полторы сотни сабель. Две тачанки с пулеметами поливают их с высоты. И вот уж красные конники мнут и давят кубанцев. Их вдвое больше. Надо спасать казаков.
– Со-отня! В отры-ыв! За-а мной! – орет Пазухин во всю мощь своей глотки и указывает гурдой на запад…
Космину казалось, что сражение затихает, ибо сабельный смерч, обрушенный на кубанцев, унесло за холмы. Но подсознательно он чувствует и даже понимает, что это не так. И действительно, не прошло и десяти минут, как тяжелый, гулкий топот тысяч копыт и ржание вновь будоражат округу. Гул идет откуда-то из-за спины и правее. Космин, Лукин и батарейцы, обернувшись, видят, как с юго-запада, поднимая пыль и снег, разворачивается и накатывает донская казачья конница. Выпростанные клинки и наконечники опускаемых пик сверкают на солнце. Усатые и чубатые мужественные лица, казачьи папахи, короткие кавалерийские полушубки и длинные шинели с погонами, седла с высокой лукой, кованые копыта мелькают перед глазами. Донцов много, во всяком случае, не меньше тысячи пик и сабель, а то и больше. Казачьи кони идут порывистым, быстрым аллюром.
– Со-отня! Марш! Марш! Марш! – командует усатый есаул, указывая отточенной синеватой гурдой на север.
Космин непроизвольно крестится… Конница летит туда, где еще недавно красные скрестили клинки с кубанцами. Пулеметы кубанцев молчат, их отвели куда-то. Но!.. Левее из-за холмов вырывается на простор, и несется встречь ей не меньшая числом лава красных.
«Да-ешь! Да-ешь!» – доносится и бьет в лицо ее страшный, как набат, боевой клич.
«Ур-раа! Ура-а!» – ревет навстречу ему казачья лава.
За логом у красных две тачанки – и их «максимы» стегают казачьи полки свинцовым кнутом. Но донцов уже не остановить. Степь дрожит от бешеного стука копыт, словно вспомнила седые времена былых сражений. Казачьи сотни схлестнулись с красными эскадронами в логу и на склонах холмов. Перемешавшись, верховые закрутились в кипящей сече. Тысячи рук с клинками взмахивают и, опускаясь, секут, ссекают, рассекают, разят, увечат, губят живое, крепкое человеческое тело. Звон и скепанье скрещенных шашек и сабель. Пиками с размаху колют, прошивают, вышибают верховых из седел. Течет, а порой брызжет, обильно окрашивая одежду, снаряжение и первый снег, человеческая – русская кровь. Раненые и убитые кони валятся на бок и также заливают снег кровью. Сраженные пулями и пиками кони валятся на бок, ржут, храпят, в судорогах бьют передними и задними ногами. Тихо кружатся и падают октябрьские снежинки в холодном воздухе… Несколько десятков верховых с красными лентами и звездами на папахах и фуражках прорываются, просекаются к батарее.
– Батарея, в штыки! – в исступлении призывает Лукин и выхватывает шашку.
Космин поднимает у снарядных ящиков солдатскую винтовку с приставленным штыком. Ее хозяин уже лежит, смертельно раненный, на земле. Кирилл поправляет пенсне. Перехватывает винтовку в положение для рукопашной: левая кисть под цевьем, правая – на шее приклада. Сердце его бешено колотится. Хочется бежать, но бежать нельзя. Это – верная смерть. Уцелевшие офицеры и солдаты батареи хватаются за оружие. Космин передергивает затвор, стреляет навскидку в одного всадника с красной лентой на папахе. Тот опускает шашку и припадает к холке коня. Раненый в правую руку, Лукин перехватывает шашку левой и смело отбивается от наседающего на него верхового. Космин вскидывает винтовку и выстрелом разит второго. Тот заваливается назад. Пуля сбивает с головы Космина фуражку с малиновым верхом (цвета дивизии генерала Дроздовского), он пригибается, и это спасает его от хлесткого сабельного удара сзади. Солдаты отчаянно отбиваются штыками от наседающих красных. Все офицеры пали. Космин остается последним. Но, слава Богу, на помощь пришли казаки. На разгоряченных конях с десяток донцов врывается на батарею. Дерзким, лихим ударом, разя шашками и пиками, они вышибают красных с батареи. Космин опять крестится и начинает искать Лукина. Он находит его привалившимся к лафету одного из орудий, дважды раненого, но живого. С помощью солдата-артиллериста поднимает и сажает командира на лафет…
Стремясь выровнять положение, а затем взять инициативу в свои руки, генералы Мамонтов и Шкуро ввели в бой передовые части Донского корпуса, направив их удар в левый фланг 4-й кавдивизии корпуса Буденного. Но красный комкор, предугадав маневр белогвардейского командования, ввел в бой самые боеспособные части – 6-ю кавдивизию корпуса – и бросил их навстречу донцам. Ох уж эта 6-я кавалерийская дивизия! Прославленная, лихая, полуразбойничья, полупартизанская, набранная из беднейших казаков и иногородних юга России в корпусе Буденного. Те ж казаки по всей удали и ловкости, но лишенные звания казачьего сословия и всех его привилегий, и потому еще страшнее и злее самих казаков! Сам Семен Михайлович Буденный из них. Из того ж южнорусского теста, из того ж южнорусского плебса. Голь и рвань, «гулящие люди», «голытьба», «голутва» казачья – так назывались они в XVII «бунташном» веке. Но именно с такими «голутвенными» казаками Степан Разин сначала бил и грабил купеческие караваны на Волге, а потом разорял персидские города по берегам Каспия. Освобождал атаман из «магометанского плена» десятки тысяч русских «полонянников», татарами и ногайцами захваченных, уведенных и проданных в рабство персам. А ведь не смогли сделать того ни русские дворяне, ни бояре, ни даже сам «Великий государь Всеа Великая и Малая и Белая России самодержец» Алексей Михайлович. А теперь-то многие из «голытьбы» да «иногородних» прошли германскую войну, да все большей частью в кавалерии…
