Читаем без скачивания Тигр. История мести и спасения - Джон Вэйллант

В лесу количество дичи и подножного корма зависит от времени года. Как и в случае неписаного этикета, по которому зимой тропа прокладывается для всех, готовность разделить пищу является неотъемлемой составляющей сосуществования в дикой природе. В этом смысле охотничьи принципы хищников и падальщиков сильно напоминают коммунистическую идеологию Маркса: от каждого по возможностям, каждому по потребностям. Как при прокладке дороги не обойтись без бульдозера, так и в пищевой цепочке не обойтись без тигра: среди животных, населяющих тайгу, нет более умелого и щедрого добытчика. Регулярно убивая крупную дичь вроде лосей, кабанов или оленей, тигр обеспечивает пищей бессчетное количество мелких зверей, птиц, насекомых, не говоря о почве, раз за разом посылая очередной импульс в кровеносную систему леса. Эти редкие, но регулярные вливания приносят пользу и людям — не только одичавшим биологам вроде Дмитрия Пикунова. Удэгейские и нанайские охотники время от времени подбирают остатки убитых тиграми животных, так же поступают и их русские соседи.

В 1969 году Джорджу Шаллеру, автору книги «Олень и тигр», в которой он приводит результаты масштабного исследования взаимоотношений между хищником и его жертвой, не раз доводилось бродить в компании антрополога Гордона Лоутера по национальному парку Серенгети в Танзании. В то время изучать жизнь наших далеких предков было принято преимущественно по найденным ископаемым, сравнивая их с современными приматами. Однако горстка ученых, включая Шаллера и Лоутера, предположила, что, наблюдая за поведением других стайных хищников вроде львов, гиен и диких собак, можно получить представление о том, как у наших прародителей формировалось общество охотников-собирателей. Первоначально интерес обоих был прикован главным образом к методам охоты, способам общения и разделения пищи среди хищников, и совершенно неожиданно для себя они обнаружили, что один из самцов, за которым они следили непрерывно на протяжении трех недель, ни разу никого не убил[60], но семь раз за все это время питался мертвечиной либо присоединялся к трапезе других львов. Тогда они переключили свое внимание на поведение падальщиков, что натолкнуло их на вопрос: не могли ли наши предки так же выживать, питаясь исключительно чужими объедками?

Шаллер и Лоутер продолжили свой путь, но теперь на огромные стада зебр, газелей и антилоп они смотрели не как на мясо с копытами, которое попадет в пасть кому-то конкретному, а скорее как на гигантский передвижной пир, крошками от которого вполне могла питаться горстка безоружных первобытных пигмеев — не охотясь самостоятельно, а подбирая остатки чужой добычи. Им удалось сделать несколько открытий. Поскольку как раз была пора отёла, они уделяли много внимания молодняку. В течение двух часов им на глаза попалось около сорока килограммов мяса — в виде детенышей, которых легко поймать, или брошенных трупов животных. Поэтому во время своих последующих походов они специально обращали внимание на падальщиков, которые питаются исключительно чужими жертвами, — в отличие от охоты на слабых детенышей этим можно заниматься круглый год. За неделю им встретилось около пятисот килограммов живого и неживого мяса. Приняв во внимание, что, во-первых, их было всего двое, а не группа людей или клан, и, во-вторых, они проводили наблюдения в районе, где дичь водилась примерно в тех же объемах, что и в доисторические времена, Шаллер и Лоутер сделали вывод, что «в аналогичных условиях группа плотоядных гоминидов вполне могла выжить, подбирая остатки чужой добычи и охотясь на больных животных [или детенышей]»[61].

Сейчас кажется, что идея лежит на поверхности, но в конце шестидесятых, во времена этих пеших прогулок, она была без преувеличения революционной. Поскольку большинство археологов и антропологов того времени были мужчинами, а охота считалась основным занятием наших предков (особенно мужского пола), на баталии вокруг этой теории было потрачено неоправданно много времени, усилий и чернил[62]. Восторги по поводу гипотезы, прозванной «охотничьей», расцвели в шестидесятые-семидесятые годы, когда Роберт Ардри, в прошлом не чуждый антропологии драматург и сценарист, опубликовал в числе прочих — весьма убедительных — трудов бестселлер под названием «Охотничья гипотеза» (1976). Ардри популяризировал мысль, на протяжении века не отпускавшую умы социологов: теорию об обезьяне-убийце. Отчасти находясь под тяжелым впечатлением от восстания мау-мау в Кении, Ардри так резюмировал свою концепцию: «Если среди всех членов отряда приматов человек уникален, при всей высоте наших помыслов, это потому, что только мы на протяжении миллионов лет были вынуждены непрестанно убивать, чтобы выжить»[63].

Среда обитания, взрастившая нас, и трудности, с которыми нам приходилось сталкиваться, рассуждал Ардри, сделали убийство (охоту) залогом нашего выживания, благодаря чему мы и стали тем, кто мы есть. По его мнению, именно в повседневной жизни наших доисторических предков кроется корень большинства характерных особенностей человека — от орудий труда и языка до разделения обязанностей по половому признаку и страсти к завоеваниям. Охотничья гипотеза (или теория об обезьяне-убийце) получила в те времена широкое признание — не только потому, что ее апологеты пережили период беспрецедентной жестокости в годы Второй мировой войны; Вьетнам тоже наложил неизгладимый отпечаток на западное научное сознание. Умы ученых мужей волновали фундаментальные аспекты человеческой натуры: в частности, как человек превратился в столь безжалостного убийцу? Не только антропологи пытались освоить эти глубины: в начале пятидесятых, когда Ардри еще только намечал тезисы своей первой книги на эту тему, Робинсон Джефферс, один из шестерки американских поэтов, украсивших собой обложку журнала Time, писал:

Не вини человека ни в чем: он слепленСвоими несчастными предками. Прочие                                    человекоподобные обезьяныНе ведали бед в великих южных джунглях и мало                                                              изменилисьЗа миллионы лет. Но раса человеческаяСотворила себя в боли и муках..                                                        …Тяготы жизниИскромсали их мозг, и рана не смогла затянуться.Вот тогда они и познали религиозный трепет                                        и кровавую жертвенность,Вот тогда они и научились резать животных                                                              и человека                                            И ненавидеть весь мир.[64]

Не хищники палеолита нанесли человеку эту «рану», о которой пишет Джефферс. Как бы ни тянуло нас изображать охотников каменного века размахивающими копьями, нацеленными на саблезубых тигров, к тому времени и те и другие предположительно были слишком умны, слишком практичны и слишком разборчивы, чтобы связываться друг с другом. И все-таки хищничество так или иначе присутствовало в их взаимоотношениях на протяжении веков. Необходимость как-то справляться с этой угрозой наряду с голодом, жаждой, изменениями климата, конкурентной борьбой за выживание и тяготами миграции сделала нас теми, кто мы есть сегодня. Отделение подотряда Hominina, наших прямых предков, от шимпанзе заняло около шести миллионов лет. Несомненно, крупные кошки поедали людей и обезьян — по крайней мере время от времени — с самого начала нашего соседства.

По сравнению с этими нападениями давно минувших веков собирательство мяса практически растворилось в нашей памяти, однако именно благодаря собирательству (живого мяса или падали) наши предки сумели выжить. Этнограф Лорна Маршалл так описывает возвращение отряда после удачной охоты в пустыне Калахари: «Мы услышали голоса, доносившиеся из лагеря; гудя, словно растревоженный улей, они становились все громче. Несколько человек выбежали навстречу охотникам… Люди танцевали, дети кричали и путались под ногами… Рискну утверждать, что ни одну женщину, вернувшуюся с овощами, не встречали с такой радостью»[65].

И тем не менее, каким бы парадоксальным это ни казалось, практика собирательства может поспособствовать куда более глубокому пониманию наших взаимоотношений с большими кошками, чем охота. В ходе своих наблюдений за падальщиками Шаллер и Лоутер обнаружили феномен, который, вероятно, имел существенное значение для первобытных людей и указывал на то, что случаи нахождения ими чужой добычи не были простой удачей: «Каждый из семи львиных прайдов, встреченных нами во время пеших прогулок, убегал, стоило нам приблизиться к ним на расстояние от 80 до 300 метров»[66]. Если несколько львов — львов! — убегают при виде двух безоружных людей, то как бы они повели себя, окажись с ними рядом пять, десять, двадцать человек — кричащих, размахивающих палками, бросающихся камнями? Можно смело сделать вывод о том, что, воодушевленные собственным опытом, вооруженные стремительно развивающимися умственными способностями и овладевающие техникой, эти люди вполне могли находить себе мясную пищу на протяжении миллионов лет, ни разу не подняв копья. Можно пойти еще дальше и предположить, как выглядели эти существа в собственных глазах: рост до полутора метров, ни клыков, ни когтей — они должны были понимать, что являются легкой добычей для хищников. Но при этом они, в той или иной степени сознательно, внушали страх и позволяли себе красть пищу у самых опасных тварей того времени. Первобытные люди, еще не знавшие огня, в условиях палеолита делали то же, что Гудвин в Изумрудном городе: создавали иллюзию собственного могущества и оказывали психологическое давление — и в итоге сумели желаемое превратить в действительное. Пусть и только при дневном свете.