Ночь была очень темна, хотя туман мало-помалу поднялся к покрытому тучами, беззвездному небу. Луна закатилась почти одновременно с солнцем. Все кругом было объято мраком.
Но горизонт не был туманен, и если бы где-нибудь в глубине леса или на равнине блеснул огонек, я, конечно, увидел бы его издалека.
Нет, тьма царила повсюду, и передо мной на полях, и сзади над скалами, спускавшимися к хижине с ближайшего уступа.
Тишина была так же глубока, как и тьма. Ни малейшего ветерка, ни малейшего движения воздуха, напряженного и тяжелого, как обыкновенно бывает, когда грозовое состояние атмосферы не разряжается молниями.
Но один звук все-таки нарушал тишину ночи: слышалось беспрерывное насвистывание маршей и сигналов Королевского Пикардийского полка. Разумеется, это Наталис Дальпьер возвращался к своим скверным привычкам. Никто другой не мог свистеть в такое время, когда даже и птицы спят под сенью дубов и берез.
Все продолжая свистеть, я размышлял обо всем недавно пережитом, вспоминал, что было в Бельцингене после моего приезда, думал о свадьбе, отложенной в тот момент, когда она должна была совершиться, о несостоявшейся дуэли Жана с лейтенантом фон Гравертом, о зачислении господина Жана в полк и нашем выселении за пределы Германии. В будущем передо мною рисовались всевозрастающие затруднения. Я представлял себе Жана Келлера – голова которого оценена – бегущим под страхом смертной казни, видел мать его, не знающую, где искать сына!..
А если его нашли? Если какие-нибудь негодяи выдали его за 1000 флоринов? Нет! Я не хочу верить этому. Смелый, решительный господин Жан не даст себя ни взять, ни купить.
Пока я таким образом размышлял, веки мои невольно опускались; чтобы не заснуть, я встал и даже пожалел, что ночь так тиха и темна. Не было ни малейшего шума, который бы мог заставить меня встрепенуться, никакого света, могущего привлечь мое внимание, и нужно было постоянно делать над собой усилие, чтобы не заснуть.
Между тем время проходило. Который мог быть час? Миновала ли полночь? Очень вероятно, так как в это время года ночи довольно коротки. Я принялся отыскивать глазами светлую полоску на восточной части неба, над гребнями дальних гор, но ее не было, и ничто еще не предвещало близкого рассвета, так что я, должно быть, ошибся в определении времени.
Я вспомнил, что, рассматривая днем карту местности, мы с господином де Лоране выяснили следующее: первый значительный город на нашем пути будет Танн, Кассельского округа, провинции Гессен-Нассау. Туг, конечно, можно будет приобрести экипаж, достать который необходимо, чтобы вовремя добраться до Франции. Да, во что бы то ни стало надо достать экипаж! Но до Танна около 12 лье, рассуждал я. Вдруг я вздрогнул.
Я встал и прислушался. До меня донесся отдаленный выстрел, и вслед за ним послышался второй.
Выстрелы были, без сомнения, ружейные или пистолетные. Мне даже показалось, что я увидел свет, блеснувший за деревьями, позади хижины.
В нашем положении, среди почти пустынной страны, всего можно было опасаться. Стоило шайке отставших солдат или грабителей пройти по этой дороге, и мы рисковали быть открытыми, не будучи притом в состоянии защищаться, даже если грабителей не более шести человек.
Прошло минут пятнадцать. Я не хотел будить господина де Лоране. – Легко могло быть, что выстрелы эти сделаны охотником по кабану или дикой козе. Во всяком случае, судя по видимому мною огню, я определил расстояние, с которого слышались выстрелы, примерно в полулье.
Я стоял неподвижно, глядя по направлению выстрелов, и, не слыша больше ничего, начинал уже успокаиваться, спрашивая себя, не был ли я жертвой галлюцинации слуха и зрения. Иногда кажется, что не спишь и принимаешь за действительность то, что на самом деле было только сном.
Решив бороться против одолевавшего меня сна, я стал быстро ходить взад и вперед, машинально свистя все громче и громче. Я даже дошел до угла хижины и сделал несколько шагов между деревьями.
Вскоре мне послышалось, как будто кто-то крадется в кустах. Это мог быть волк или лисица, и я с заряженными пистолетами готовился принять незваных гостей. Но какова сила привычки!.. Я и тут, рискуя обнаружить свое присутствие, продолжал свистеть (как мне рассказывали впоследствии).
Вдруг из чащи выскочила какая-то тень. Я выстрелил наудачу и в то же время увидел перед собой…
При блеске выстрела я сразу узнал его: это был Жан Келлер!
Глава семнадцатая
Господин де Лоране, Марта и сестра, разбуженные шумом, выбежали из хижины. Они не могли знать, что шедший со мной из леса человек Жан Келлер и что мать его следует за нами. Господин Жан бросился к ним, но не успел еще сказать слова, как Марта узнала его и он заключил ее в свои объятия.
– Жан!.. – прошептала она.
– Да, Марта, это я… и моя мать! Наконец-то!
Марта бросилась на шею госпожи Келлер.
Но не следовало терять хладнокровия, надо было быть осторожнее.
– Вернитесь все в хижину, – сказал я. – Ведь вы в опасности, господин Жан.
– Разве вы знаете, Наталис? – спросил он.
– Мне и сестре все известно.
– А тебе, Марта, и вам, господин де Лоране?.. – осведомилась госпожа Келлер.
– Что случилось? – воскликнула Марта.
– Вы сейчас узнаете, – отвечал я. – Войдемте.
Минуту спустя мы все теснились в глубине хижины и могли, если не видеть, то хоть слышать друг друга. Я, расположившись у входа, не переставал наблюдать за дорогой.
Вот что рассказал нам Жан, время от времени прислушиваясь к звукам извне.
Свой рассказ он вел прерывающимся голосом, короткими, отрывочными фразами, как будто задыхаясь от быстрой ходьбы.
– Милая Марта, – промолвил он, – этого надо было ожидать, и мне лучше быть здесь, в этой хижине, чем там, под начальством полковника фон Граверта, в эскадроне его сына, лейтенанта Франца!..
Тут Марте и сестре моей в нескольких словах сообщено было об оскорбительном вызове лейтенанта Франца, о предполагавшемся поединке, об отказе от него после зачисления Жана в полк…
– Да, – сказал господин Жан, – я должен был состоять под командой этого офицера, который, конечно, предпочитал видеть меня своим подчиненным и мстить мне, сколько душе угодно, вместо того чтобы драться со мной на дуэли. Ах, Марта, человек этот оскорбил вас, я убил бы его!..
– Жан, бедный мой Жан, – шептала молодая девушка.
– Полк был отправлен в Борну, – продолжал Жан Келлер. – Тут в продолжение месяца на меня налагали самый тяжелый труд, унижали, несправедливо наказывали, обращались хуже, чем с собакой, все из-за этого Франца!.. Я сдерживал себя… я все сносил ради вас, Марта, ради моей матери и всех моих друзей! Ах, что я выстрадал! Наконец полк ушел в Магдебург… Здесь я встретился с матерью и здесь же, вечером, пять дней тому назад, когда мы с ним были одни на улице, лейтенант Франц оскорбил меня, ударил хлыстом. Это переполнило меру моих унижений и оскорблений… Я бросился на него и… в свою очередь… ударил его.
