гад не спустит мне даже секунду промедления…
Зачем-то достаю из сумки телефон и захожу в нашу вчерашнюю переписку.
И дёрнул же меня чёрт ему ответить. Неужели нельзя было промолчать?
Как только лифт доезжает до нужного мне этажа и двери начинают разъезжаться, я, всё ещё продолжая пялиться в экран смартфона, делаю несколько быстрых шагов вперёд и со всего размаху врезаюсь во что-то твёрдое.
Телефон выпадает из мокрых рук. Как в замедленной съёмке смотрю на то, как он летит вниз, но в миллиметрах от мраморного пола его ловит мужская рука.
— Осторожно, девушка, куда ж вы так несётесь?
— Спасибо, — с облегчением выдохнув, поднимаю взгляд на мужчину, который в свою очередь с интересом меня рассматривает.
— Вы новенькая? — окидывает меня изучающим взглядом, моментально вызывая раздражение. Потому что мне отчего-то кажется, что, судя по бродящей на его губах лёгкой улыбке, он и так знает ответ на свой вопрос.
— Нет, я — старенькая.
— А так и не скажешь, — улыбается ещё шире.
— Вы наверно просто давно новорожденных младенцев не видели. Вот они новенькие, в отличие от меня.
— Да я их вообще никогда не видел, — усмехается. — У меня нет детей.
— А, ну тогда немудрено и перепутать.
— А вы с юмором, — ухмыльнувшись, убирает одну руку в карман брюк, а вторую, в которой до сих пор держит мой мобильный, протягивает вперёд. — И всё же по сторонам лучше смотреть. Особенно, когда куда-то торопитесь. Меня, кстати, Максим Егорович зовут.
Да плевать мне как тебя зовут, я, блин, опаздываю!
— Я…
— Елизавета Алексеевна, — подскакиваю на месте, когда прямо за моей спиной раздаётся низкий, и, судя по интонации, очень недовольный голос Горского. — Я так понимаю, ночь у тебя выдалась бессонная, судя по тому, что ты опоздала на три минуты?
— В защиту Елизаветы Алексеевны хочу сказать, что пришла она ровно в восемь, — перевожу благодарный взгляд на мужчину всё ещё держащего мой мобильный. Как его там… Максим Богданович, Аркадьевич, Егорович… чёрт, у меня всегда были проблемы с запоминанием имён. За исключением Кирилла Сергеевича. Вот этого гада я из своей памяти не выкину даже если очень сильно захочется. — Просто девушка так внимательно смотрела в свой мобильный, что врезалась в препятствие в виде моей мужественной спины. Так что это я виноват.
— Может, просто не надо свою мужественную спину подставлять где попало? — Горский, судя по недовольному выражению лица, пребывает явно не в лучшем расположении духа.
Снова порываюсь забрать мобильный из рук «мужественного препятствия», но Горский опережает меня. Сам забирает у Максима Непомнюкакоговича мой телефон и смотрит в экран с нашей с ним вчерашней перепиской.
— Ну да… — тянет задумчиво. — Переписка с «проклятым кобелём», должно быть, действительно лишает бдительности.
Чёрт… Мои щёки вспыхивают с такой силой, что даже не смотря на мокрую насквозь, прилипающую к телу одежду моментально становится жарко. Он не должен был это видеть…
Боже, Стрельникова, на соревнованиях среди неудачников ты бы точно заняла второе место. Первое не получила бы, именно потому, что ты неудачница…
— Проклятый кобель? — слышу как рядом со мной Максим с неизвестным отчеством, но мужественной спиной начинает ухохатываться. — Это серьёзно. С такими индивидами не то что переписываться, от них вообще лучше держаться подальше.
— А у Елизаветы Алексеевны на этот случай перцовый баллончик имеется. Да, Стрельникова? — Горский продолжает прожигать во мне дырку, всё ещё сжимая в руке мой телефон.
— Я… его выложила сегодня, — дёргаю губы в неловкой улыбке, которая со стороны больше похожа на нервный паралич.
— Очень предусмотрительно, — прогуливается медленным взглядом по моей насквозь мокрой блузке.
Глава 14
Чёрт, с блузки и юбки так капает, что их можно руками выжимать!
Зайдя на своё новое рабочее место в приёмной у Горского, стаскиваю с ног туфли в которых неприятно хлюпает дождевая вода. Достаю из сумки расчёску и зеркало и приглаживаю назад мокрые волосы. От холода немного потряхивает, поэтому пытаюсь максимально расслабить мышцы. Но ничего не выходит. Блин, единственное чего я сейчас хочу, это горячий чай и плед! И грелку! Желательно электрическую, а то с водой на сегодня явный перебор.
Боже, я не представляю, как буду такая мокрая работать весь день! Я даже на офисное кресло сесть боюсь, потому что оно из микрофибры, а значит прекрасно впитывает влагу. И сидеть мне сегодня на большом мокром пятне не менее мокрой пятой точкой!
Единственное на что я надеюсь, так это то, что одежда успеет высохнуть до вечера, потому что после работы мне ещё чесать на смену в бар.
Главное не разболеться после этого «заплыва». Во-первых, больничный — не мой вариант, а во-вторых, я ещё должна купить Машке подарок от зубной феи и как можно скорее подбросить его ей как-нибудь незаметненько в палату. И боюсь, объяснение, что у феи ОРВИ и поэтому в ближайшие дни она не прилетит, не прокатит.
А я хочу, чтобы Машка сберегла в себе хоть какую-то частичку нормального детства. Пусть даже такую крошечную. Ей и так пришлось повзрослеть во многом слишком рано, хотя бы что-то я хочу попытаться для неё сохранить. Хоть такую малость, как веру ребёнка в то, что в жизни существуют чудеса.
Даже если в действительности нет ни этой треклятой феи, которая дарит подарки за выпавший зуб, ни Деда Мороза, который награждает хороших детей за послушание, ни тем более прекрасного принца на чёрном Рэндж Ровере, который возьмёт замухрыжную Золушку в жёны и закроет все её кредиты…
— Так значит проклятый кобель, да, Елизавета Алексеевна?
Вздрагиваю от неожиданности, услышав голос Горского и, резко развернувшись, упираюсь взглядом в стоящего на пороге мужчину.
Сегодня на нём ярко синие брюки в мелкую клетку и рубашка без галстука с неизменно закатанными до локтя рукавами.
Взгляд против воли скользит по его предплечьям. У него крепкие руки. Настолько, что на них явно проступают вены и сухожилия. Мой взгляд плавно следует по этим выступающим дорожкам от локтя до широкой мужской ладони… в которой этот гад сжимает мой мобильный телефон!
Спокойно, Лиза. Только не подавать виду, что меня это беспокоит. Лицо кирпичом… лицо кирпичом…
Возможно, это странно прозвучит, но я никогда прежде не разглядывала взрослого мужчину так пристально. Как-то… не было ни желания такого, ни ситуации располагающей.
Исключение разве что составляет мой папа. На тот момент, когда его не стало, ему было тридцать восемь лет. Интересно, а сколько лет Горскому…
Боже, да какая вообще разница? Меня это не касается. Пусть ему будет хоть
